Рик Риордан 
Меч Лета

Магнус Чейз и боги Асгарда – 1

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67303644
«Магнус Чейз и Боги Асгарда. Меч Лета»: Эксмо; М.; 2022
ISBN 978-5-04-151029-9
Аннотация

В день, когда ему исполнилось шестнадцать, Магнус Чейз узнал о себе кое-что неожиданное. Оказалось, он имеет право на наследие одного из скандинавских богов и может достать со дна покрытой льдом реки Чарльз древний меч. Магнус протянул руку – и призвал чудесное оружие. Меч оказался искореженной и покрытой ракушками железякой. А вот огненный великан, пожелавший завладеть им, выглядел очень внушительно. Магнус вступил с чудовищем в бой – и погиб. Именно так начались его невероятные приключения…

Рик Риордан
Меч Лета

Кассандре Клэр 
Спасибо, что поделилась роскошным именем Магнус 

Rick Riordan
MAGNUS CHASE AND THE GODS OF ASGARD THE SWORD OF SUMMER
Copyright © 2015 by Rick Riordan All rights reserved Permission for this edition was arranged through the Gallt and Zacker Literary Agency LLC
Artwork © Rhett Podersoo, 2015
Published by arrangement with Random House Children’s Publishers UK, a division of The Random House Group Limited.

© Аллунан Н., Сагалова А., перевод на русский язык, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1. Доброе утро! А теперь готовься к смерти

АГА, ИМЕННО ТАК. Сейчас, ребята, вы прочтёте о том, как я умер в корчах. Вы восхититесь и скажете: «Вот это круто, Магнус! А как бы и нам умереть в корчах?»
Никак. Даже не мечтайте.
Не прыгайте с крыш. Не кидайтесь на шоссе перед идущим транспортом. Не поджигайте себя. Потому что так это не работает. Не попадёте вы туда, куда попал я.
Кроме того, уж поверьте, вам оно и даром не надо. Если, конечно, вы не фанаты зомби-недобитков, крошащих друг друга в капусту, летучих мечей, отсекающих носы великанам, и тёмных эльфов-супермодников. Не ищите дверей с волчьими головами – мой вам совет.
Меня зовут Магнус Чейз. Мне шестнадцать лет. И это история о том, как моя жизнь пошла под откос, стоило мне умереть.
В тот день, казалось бы, ничто не предвещало беды. Я спал под мостом в Общественном саду, как вдруг меня разбудили лёгким пинком:
– Тебя ищут.
Кстати, если что – я бездомный. Вот уже два года.
Кто-то из вас тут же всплеснёт руками: «Ах, какая жалость!» А кто-то посмеётся: «Ха-ха, ну и лох!» Но если бы мы с вами встретились на улице, девяносто девять процентов из вас просто прошли бы мимо, словно я невидимка. И ещё молились бы про себя: «Ой, лишь бы денег не начал клянчить!» Или задались бы вопросом, сколько мне лет. Наверняка решили бы, что это я только с виду совсем пацан. Потому что подросток в вонючем спальном мешке посреди бостонской зимы – ну сами посудите: как такое может быть?! «Кто-то же должен позаботиться о бедняжке!» – подумаете вы.
И пройдёте мимо.
Ну и ладно. Мне ваша жалость не больно-то и нужна. Я привык, что надо мной смеются. И тем более привык, что меня не замечают. Короче, проехали.
Того бомжа, что меня растормошил, зовут Блитц. И как обычно, выглядел он так, словно побывал под ураганом грязи. В жёсткие чёрные волосы набилось разных бумажек и веток. Лицо цвета седельной кожи всё испещрено ледяными точками. Борода курчавилась во все стороны. Росту в Блице всего-то футов пять, поэтому его шинель волочилась по земле, собирая весь снег, и на её полах уже намёрзла корка льда. Блиц так таращился, что расширенные зрачки затемняли радужку. И вообще вид у него всегда взбудораженный – кажется, вот-вот заголосит во всё горло.
Я с трудом разлепил веки. Во рту стоял привкус, как от вчерашнего гамбургера. В спальнике было тепло, и вылезать оттуда совсем не хотелось.
– Кто меня ищет?
– Точно не скажу. – Блитц почесал нос, сломанный когда-то столько раз, что формой он смахивал на молнию или кривые ступеньки. – Там флаеры раздают с твоим портретом и именем.
Я ругнулся. Забреди сюда полицейский или смотритель парка – это бы я пережил. Инспекторы по делам несовершеннолетних, волонтёры из соцопеки, пьяные студенты и наркушники, которым только дай поизмываться над кем-нибудь маленьким и беззащитным – это для меня такой же повод проснуться, как блинчики с соком в постель. То есть никакой.
Но если кто-то знает меня по имени и в лицо – дело плохо. Это значит, кто-то охотится именно за мной. Может, ребята в ночлежке сильно разозлились за то, что я сломал их стереосистему. (А чего вы хотели: эти рождественские песнопения кого угодно достанут!) Или камера слежения меня засекла, когда я стащил те деньги в Театральном квартале. (Пиццу-то мне никто задаром не даст!) Или как вариант – хотя и маловероятный, – меня всё ещё разыскивает полиция, чтобы допросить по поводу убийства моей мамы…
Свои пожитки я сложил в три секунды. Туго скатал спальник и запихнул его в рюкзак вместе с зубной щёткой и сменой носков и белья. Это и плюс ещё одежда, которая на мне, – вот и всё моё имущество. Рюкзак на плечи, капюшон куртки натянуть пониже – и готово: я полностью сливаюсь с потоком пешеходов. В Бостоне полно ребят, которые учатся в колледжах. Некоторые из них даже позамызганнее меня. И на вид помоложе.
Я обернулся к Блитцу:
– А где раздают флаеры?
– На Бикон-стрит. И они идут сюда. Белый дядька средних лет и девочка-подросток, может, дочка его.
Я нахмурился:
– Да нет, вроде бред какой-то. Кому…
– Не знаю, малыш. Но мне пора сваливать. – Блитц сощурился на восходящее солнце, которое расцвечивало багряным окна небоскрёба. Я никогда не мог понять почему, но Блитц ненавидел дневной свет. Наверное, он самый маленький и плотненький на свете вампир-бомж. – Ты сходи Хэрта проведай. Он зависает на Копли-сквер.
Опять он туда же! Местный народ в шутку звал Хэрта и Блитца моими мамочкой и папочкой. Потому что они вечно кудахтали надо мной, как две клуши.
– Спасибо за заботу, – ответил я. – Но я уж как-нибудь.
– Смотри, малыш. – Блитц задумчиво жевал большой палец. – Тебе бы поостеречься.
– Зачем?
Блитц глядел куда-то за моё плечо:
– Вон они.
Я никого не увидел. Но когда я обернулся, Блитца и след простыл. Ненавижу, когда он так делает. Фьють – и нет его. Как будто он ниндзя. Ниндзя-вампир-бомж.
Так что теперь у меня был выбор: отправиться на Копли-сквер и позависать с Хэртом или пойти на Бикон-стрит и поискать тех, кто ищет меня.
Любопытно всё-таки. Как там их Блитц описал? Белый дядька средних лет и девочка-подросток разыскивают меня по утреннему морозцу? Зачем я им? И кто они?
Я осторожно двинулся вдоль берега пруда. На нижней дорожке, проходящей под мостом, сейчас никого. Так я могу обогнуть подножие холма: если кто пойдёт по верхней дорожке, я его замечу, а он меня – нет.
Землю укрыл снег. От небесной голубизны резало глаза. Голые ветви деревьев словно окунули в жидкое стекло. Ветер продувал все слои моей одежды, но я не обращал внимания: холод меня почему-то не берёт. Мама всё шутила, что я наполовину белый медведь.
«Опять ты за своё, Магнус», – мысленно упрекнул я себя.
Два года прошло, а память о ней по-прежнему минное поле. Я наступил на мину, и меня разорвало на куски.
Я попытался сосредоточиться.
Вот и они, мужчина и девочка. У мужчины рыжеватые волосы до плеч, и не то чтобы он специально их отращивал – просто, видимо, не заморачивается со стрижкой. Лицо озадаченное – примерно как у школьного учителя: «В меня только что плюнули бумажным шариком, но я понятия не имею, кто это сделал». Его модельные туфли определённо не для бостонской зимы. Коричневые носки разных оттенков. А галстук он, похоже, завязывал, крутясь волчком в тёмной комнате.
Девочка явно его дочка – волосы такие же густые и волнистые, но посветлее. Она-то как раз одета более-менее по погоде: зимние ботинки, джинсы и парка, из ворота которой выглядывает оранжевая футболка. И лицо решительное, даже сердитое. В кулаке пачка флаеров – стиснула их так, словно это сочинение, за которое ей незаслуженно вкатили трояк.
Если эта девочка ищет меня, то пускай я лучше не найдусь. Она меня пугает.
Я не узнал ни девочку, ни её отца, но в глубине моей памяти что-то шевельнулось… Как будто очень старое воспоминание вытягивали на поверхность магнитом.
Отец и дочь остановились у развилки и огляделись, видимо, сообразив наконец, что они посреди пустынного парка, кругом непрошибаемая зима и время сейчас ну очень раннее.
– Просто не верится, – сказала девочка. – Придушила бы его, честное слово.
Это она обо мне, решил я и съёжился ещё сильнее.
– Ты бы с ним помягче, – вздохнул отец. – Он ведь твой дядя как-никак.
– Но два года, папа! – возразила девочка. – Он два года от нас скрывал!
– Никогда не мог понять Рэндольфа. И до сих пор не могу, Аннабет.
Я вдохнул так шумно, что испугался, как бы они не услышали. От моего мозга точно отвалилась запёкшаяся корка, и под ней обнаружились воспоминания десятилетней давности. Из тех времён, когда мне было шесть.
Аннабет. Так, значит, рыжеватый тип – это… дядя Фредерик?
И я прокрутил в голове воспоминания о нашем последнем семейном Дне благодарения. Дело было в особняке дяди Рэндольфа. Мы с Аннабет спрятались в библиотеке и играли в домино, а взрослые тем временем орали друг на друга внизу.
«Тебе хорошо, ты с мамой живёшь. – Аннабет водрузила ещё одну фишку на свою изящную постройку. Очень симпатичный у неё вышел домик, с колоннами, совсем как храм. – А я сбегу».
И я ничуть не сомневался, что она и правда сбежит. Я прямо трепетал перед её уверенностью.
Потом в дверях возник дядя Фредерик с крепко сжатыми кулаками. И его мрачная физиономия плохо сочеталась с радостным оленем у него на свитере. «Аннабет, мы уходим».
Аннабет посмотрела на меня серыми глазами, в которых пылал слишком уж яростный для первоклашки огонь: «Береги себя, Магнус». И лёгким тычком разрушила свой доминошный храм.
Вот такой я видел её в последний раз.
После этого моя мама заявила самым непреклонным тоном: «Больше мы с твоими дядьями не разговариваем. Особенно с Рэндольфом. От меня он ничего не получит, что бы ни просил. Никогда».
Она так и не объяснила, чего же просил Рэндольф и что они втроём с ним и Фредериком не поделили.
«Поверь мне на слово, Магнус. С ними связываться – себе дороже».
И я поверил маме на слово. Даже после её смерти я не встречался с родственниками.
А тут на тебе: они меня, оказывается, ищут.
Дядя Рэндольф живёт в Бостоне, но, насколько мне известно, Фредерик с Аннабет всё ещё в Виргинии. Они что, специально приехали раздавать тут направо и налево флаеры с моим лицом и именем? И, кстати, откуда у них моя фотка?
У меня в голове уже так гудело от мыслей, что я прослушал часть разговора.
– …найти Магнуса, – говорил дядя Фредерик. Он взглянул на смартфон. – Рэндольф в городской ночлежке, говорит, там его нет. Надо проверить молодёжную ночлежку – это тут, через парк.
– Может, Магнуса вообще уже нет в живых, мы же не знаем! – удручённо заметила Аннабет. – Уже два года он как в воду канул. А вдруг он замёрз насмерть в какой-нибудь канаве!
Меня так и подмывало выскочить из укрытия и кинуться к ним с воплем: «А вот и я!»
Хоть мы десять лет не виделись, мне стало неловко, что Аннабет так переживает. Но годы, проведённые на улице, научили меня уму-разуму. Я на горьком опыте усвоил: пока не выяснишь, что происходит, – не суйся.
– Рэндольф уверен, что Магнус жив, – сообщил дядя Фредерик. – И что он где-то в Бостоне. Если Магнусу и впрямь грозит смертельная опасность…
Они направлялись к Чарльз-стрит, и их слова уносил ветер.
Меня всего трясло, но вовсе не от холода. Вот бы побежать вдогонку, схватить Фредерика за руку и потребовать, чтобы он мне всё объяснил. Откуда Рэндольф знает, что я в Бостоне? Зачем они меня ищут? И почему мне именно сегодня ни с того ни с сего грозит какая-то смертельная опасность?!
Но никуда я не побежал.
Потому что я помнил последнее, что сказала мне мама. Мне тогда очень не хотелось лезть по пожарной лестнице. Не хотелось бросать маму одну. Но мама крепко стиснула мои руки и заставила смотреть ей в глаза. «Магнус, беги. Прячься. Никому не верь. Я найду тебя. И что бы ни случилось, не проси помощи у Рэндольфа».
А потом, не успел я добежать до окна, как дверь нашей квартиры треснула вдоль и взорвалась. И в темноте появились две пары сверкающих синих глаз…
Прогнав воспоминание, я наблюдал, как дядя Фредерик и Аннабет удаляются и поворачивают в сторону парка Бостон Коммон.
Значит, дядя Рэндольф… Он зачем-то вышел на связь с Фредериком и Аннабет. Вызвал их в Бостон. А Фредерик и Аннабет все эти годы не подозревали, что моей мамы не стало, а я пропал. Это, конечно, та ещё нелепица, но, допустим, так оно и есть. Почему же тогда Рэндольф рассказал им обо всём сейчас?
Без личной беседы с дядюшкой есть лишь один способ получить ответы на вопросы. Особняк Рэндольфа стоит на Бэк-Бэй, отсюда рукой подать. И, судя по словам Фредерика, Рэндольфа дома нет. Он разыскивает меня где-то в Саут-Энде.
Небольшой взломчик и незаконное проникновеньице – что может быть лучшим началом дня! А потому самое время проведать дядюшку.

Глава 2. Чувак в бронзовом лифчике

ДОЛБАНОЕ РОДОВОЕ ГНЕЗДО. Нет, вы-то так не подумали бы. Вы бы увидели роскошный шестиэтажный особняк с горгульями по углам крыши, витражи в оконных переплётах, мраморную входную лестницу и всю эту фигню, говорящую о том, что здесь-живёт-кто-то-богатенький. И удивились бы: как это племянника такого дядюшки занесло в бомжи?!
Если в двух словах: д-я-д-я Р-э-н-д-о-л-ь-ф.
Это ведь его дом. Как старший сын Рэндольф унаследовал его от моих бабушки и дедушки, которых я не застал в живых. Я не очень подкован в деталях семейной мыльной оперы, но трое отпрысков – Рэндольф, Фредерик и моя мама – определённо не ладили. После Великого Раскола в День благодарения мы с мамой в фамильную недвижимость не наведывались. Наша квартира была примерно в полумиле отсюда, но это ничего не меняло. Дядя Рэндольф с тем же успехом мог бы жить на Марсе.
Мама заговаривала об особняке, только когда нам случалось проезжать мимо на машине. Она показывала мне дядин дом, точно опасный риф прямо по курсу: «Видишь? Вон он. Держись подальше».
Когда я очутился на улице, мне доводилось бродить ночами неподалёку от дядиного дома. Я заглядывал в окна: там сияли подсветкой шкафы-витрины, полные древних мечей и топоров. Со стен на меня таращились забралами жуткие шлемы, а на лестницах, как окаменевшие призраки, застыли статуи.
Несколько раз я подумывал, не пробраться ли в дом тайком. А вот постучать в дверь мне ни разу даже в голову не пришло. «Дорогой дядя, Рэндольф. Я знаю, вы на дух не выносили мою мать, а меня не видели уже десять лет. Я знаю, что ваш древний металлолом вам милее семьи, но, пожалуйста-пожалуйста, можно я поживу в вашем чудном домике и буду питаться объедками с вашего стола?»
Нет уж, спасибо. Как-нибудь перебьюсь спальным мешком и вчерашним фалафелем из ресторанного дворика.
И тем не менее… Проникнуть в дом наверняка плёвое дело. А там я осмотрюсь, может, найду какой-то ключ к происходящему. А заодно стырю что-нибудь на продажу.
О, простите, если я задел ваши высокие чувства.
Хотя погодите. С чего бы мне извиняться?
Я не ворую у первого встречного. Я выбираю стопроцентных придурков, у которых денег куры не клюют. Скажем, новёхонький «БМВ» без инвалидного значка паркуется на инвалидном месте – у такого я без зазрения совести отожму окно и выгребу мелочь из подстаканника. Или выходит какой-нибудь тип из универмага «Барнис» с мешком шёлковых носовых платков, треплется по телефону и при этом не смотрит по сторонам и расталкивает всех направо и налево. А я тут как тут – и вытаскиваю у него бумажник. Не обессудь, парень: если уж ты готов выложить пять тысяч долларов за то, чтобы красиво сморкаться, то мой обед тебя не разорит.
Я сам себе судья, присяжные и подсудимый. И раз уж речь зашла о стопроцентных придурках, то лучше дяди Рэндольфа кандидата на эту роль не найти.
Особняк выходил фасадом на Коммонуэлс-авеню. Обойдя дом, я вышел на параллельную улицу с поэтичным названием Общественный проход 429. Парковка Рэндольфа пустовала. И тут была лестница в подвал. Никаких признаков охранной системы в особняке не наблюдалось. Дверь оказалась закрыта на обычную защёлку, даже без засова. Ну что же ты, Рэндольф. Так даже неинтересно.
Спустя две минуты я был внутри.
В кухне я первым делом поживился нарезкой из индейки и крекерами и попил молока из бумажного пакета. Вот чёрт, а где фалафель? Сейчас бы фалафель – самое то. Но зато я разжился плиткой шоколада – её я приберёг на потом, засунув в карман куртки. (Шоколад – это чтобы смаковать, а не проглатывать в один присест.) Потом я отправился наверх, в мавзолей с мраморными полами, битком набитый мебелью красного дерева, восточными коврами, живописными полотнами и хрустальными люстрами. Прям смотреть неловко. Ну как можно так жить?!
В шесть лет, я, конечно, не понимал, какое тут всё дорогущее, но общее впечатление от дома у меня было следующее: тёмный, мрачный, гнетущий. С трудом укладывалось в голове, что мама здесь выросла. Зато сразу понятно, почему её с такой силой тянуло на природу.
Наша квартира над корейской закусочной в Аллстоне была очень уютной, но маме вечно не сиделось в четырёх стенах. Она любила повторять, что её настоящий дом – это Синие холмы. Мы туда ходили в любую погоду – и в однодневные походы, и c ночёвкой в палатках. Свежий воздух, никакие стены на тебя не давят, и вокруг ни души – только утки, гуси да белки.
А вот особняк, по-моему, изрядно смахивает на тюрьму. Я стоял посреди пустой прихожей, и по спине у меня словно ползли невидимые жучки.
Я поднялся на второй этаж, в кабинет. Там пахло лимонной мастикой и кожей, как и раньше. Вдоль стены тянулась освещённая витрина с изъеденными ржавчиной шлемами и топорами. Мама рассказывала мне, что когда-то Рэндольф преподавал историю в Гарварде, но потом там случился большой скандал, и его выгнали. В подробности мама не вдавалась, но одно было ясно: у моего дядюшки форменный сдвиг на исторических артефактах.
«Ты куда умнее обоих своих дядьев, Магнус, – однажды сказала мне мама. – С твоими-то оценками поступить в Гарвард – раз плюнуть».
Но это говорилось, когда мама ещё была жива, когда я учился в школе и мне светило более заманчивое будущее, чем ежедневная охота за едой.
В углу кабинета Рэндольфова громоздился какой-то валун – что-то вроде надгробия, расписанного и изрезанного витиеватым узором. А в середине скалилась звериная морда – то ли лев, то ли волк.
Меня всего передёрнуло. Волки в моём случае – явно лишнее.
Я подошёл к письменному столу, ожидая увидеть компьютер или ноутбук хоть с какой-нибудь информацией, которая наведёт на мысль, почему вдруг меня стали разыскивать. Но никакой техники тут не обнаружилось. Зато по всему столу были разложены куски пергамента – жёлтого и тонкого, как луковая кожура. Как будто средневековый школьник готовился к уроку обществознания и нарисовал карту: слабо прочерченная линия берега, разные точки помечены буквами незнакомого мне алфавита. И сверху пергамент придавливал как пресс-папье кожаный кисетик.
У меня перехватило дыхание. Я же помню этот кисетик! Я развязал тесёмку и вытащил фишку домино… только это было не домино. Моё шестилетнее «я» вспомнило, что мы с Аннабет тогда играли вовсе не с доминошками. Давнее воспоминание окрепло на глазах. На этих плашках вместо точек были красные символы.
На моей ладони лежала плашка с символом, похожим на ветку дерева. Или на латинскую F. 

Сердце ухнуло. Сам не знаю, с чего бы. Я вдруг подумал, что зря я сюда притащился. Появилось ощущение, что стены смыкаются вокруг меня. Зверь, прорисованный красной краской на каменной глыбе, злобно скалился. Казалось, его черты обведены кровью.
Я подошёл к окну, решив, что надо выглянуть на улицу – вдруг полегчает. Коммонуэлс-авеню прочерчивала поперёк зелёная полоса, засыпанная снегом. Голые деревья стояли все в рождественских огнях. В конце квартала за металлической решёткой возвышалась на пьедестале статуя Лейфа Эрикссона. Прикрыв глаза рукой, Лейф вглядывался в развязку над парком Чарльзгейт и, судя по всему, восклицал: «Ого, ребята! Да тут машинки!»
Мы с мамой постоянно отпускали шуточки насчёт Лейфа. Доспехов на нём было, прямо скажем, маловато: короткая кольчуга да две нагрудные пластины – ни дать ни взять викингский лифчик.
Понятия не имею, почему эта статуя очутилась в центре Бостона. Но дядюшкина страсть к викингам возникла явно не на пустом месте. Он же тут вырос. Каждый день глазел в окно на Лейфа. И когда дядя Рэндольф был маленьким, он наверняка думал: «Вот вырасту и стану изучать викингов. Парни в бронзовых лифчиках рулят!»
Я перевёл взгляд к подножию пьедестала. Там кто-то стоял… и смотрел на меня.
Знаете, как это бывает: видишь кого-то знакомого в непривычном месте – и не сразу доходит, что это он. В тени Лейфа Эрикссона стоял высокий бледный мужчина в чёрной кожаной куртке, чёрных байкерских штанах и остроносых сапогах. Единственным цветным пятном в его облике был обмотанный вокруг шеи красно-белый шарф. Его концы стекали по плечам, как расплавленная карамельная трость.
Не знай я его – решил бы, что мужик косплеит какого-нибудь персонажа из аниме. Но я его знал. Это был Хэрт, мой спутник по бомжеванию и по совместительству моя приёмная «мамочка».
Я слегка испугался и слегка оскорбился. Он что, увидел меня на улице и шёл следом? Мне никакие ангелы-хранители даром не нужны.
Я развёл руками:
– Ты что тут делаешь?
Хэрт поднёс сложенные щепотью пальцы к другой ладони и изобразил, будто собирает с неё что-то и отшвыривает прочь. Мы с ним два года провели бок о бок, и за это время я выучился языку жестов.
Он говорил мне: «УХОДИ».
Встревоженным он не выглядел, но по Хэрту никогда наверняка не скажешь – он не любитель показывать эмоции. Пока мы с ним бродили вместе, его бледно-серые глаза смотрели на меня так, точно я вот-вот взорвусь.
Пытаясь понять, чего он хочет и почему он тут, а не на Копли-сквер, я терял драгоценные секунды.
Хэрт показал новый жест: два пальца обеих рук устремлены вперёд и дважды ныряют вверх-вниз. «СКОРЕЕ».
– Почему? – спросил я вслух.
За моей спиной глубокий голос произнёс:
– Здравствуй, Магнус.
Я чуть из ботинок не выпрыгнул. В дверях кабинета стоял дядька с грудью колесом, подстриженной седой бородой и шапкой седых волос. Поверх тёмного шерстяного костюма на нём было пальто из бежевого кашемира. Руки обхватывали набалдашник полированной трости с железным наконечником. Когда мы виделись в прошлый раз, волосы у него были чёрные. Но голос я узнал.
– Рэндольф.
Он на миллиметр склонил голову:
– Какой приятный сюрприз. Я рад, что ты здесь. – Правда, в голосе не было ни удивления, ни радости. – У нас мало времени.
Еда и молоко начали бунтовать у меня в животе.
– Ммм-мало времени? Для чего?
Он нахмурился и сморщил нос, словно учуял лёгкий неприятный душок:
– Тебе сегодня исполняется шестнадцать, верно? Тогда они явятся убить тебя.

Глава 3. Дядюшка с причудами предлагает вас подбросить? Не соглашайтесь!

НУ, С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ МЕНЯ! Что, уже тринадцатое января?! Честно, у меня из головы вылетело. Когда ночуешь под мостами и питаешься из помоек, время летит незаметно.
Итак, мне шестнадцать. И в качестве подарка на день рождения меня припёр к стене дядюшка Псих, который утверждает, что на меня готовится покушение.
– А кто… – начал было я, но осёкся. – Знаете что? Мне всё равно. Приятно было повидать вас, дядя Рэндольф. Я, пожалуй, пойду.
Но Рэндольф не двигался с места – он стоял в дверях, загораживая дорогу и нацелив на меня окованный железом кончик трости. Клянусь, я через весь кабинет чувствовал, как эта трость упирается мне в грудь.
– Магнус, нам надо поговорить. Я не хочу, чтобы они добрались и до тебя. Особенно после того, что случилось с твоей матерью…
Лучше бы он этой тростью мне по лицу врезал.
Воспоминания о той ночи мигом взвихрились у меня в голове, как калейдоскоп, от которого начинает тошнить: наш дом весь сотрясается, этажом ниже раздаётся вопль, мама – а она весь день нервничала и была сама не своя – тащит меня к пожарной лестнице и велит бежать. Дверь проламывают, потом её сносит взрывом. И с лестничной площадки врываются два зверя: шкуры у них цвета грязного снега, а глаза так и сияют синим. Мои пальцы соскальзывают со ступеньки пожарной лестницы, и я приземляюсь на гору мусорных мешков на заднем дворе. Через несколько мгновений окна нашей квартиры вышибает взрывом и оттуда извергается пламя.
Мама тогда приказала мне бежать. Я побежал. Ещё она обещала, что найдёт меня. Но не нашла. Уже потом из новостей я узнал, что её тело обнаружили на месте пожара. Меня разыскивала полиция. У полиции были ко мне вопросы: не умышленный ли это поджог, какие у меня были оценки за поведение в школе и почему соседи говорят, будто до взрыва из нашей квартиры доносился какой-то грохот. И наконец, зачем я сбежал с места трагедии. Ни в одной сводке новостей волки с синими глазами не упоминались.
С той ночи я как бы в бегах. И пока я находился под прицелом, все мои мысли были заняты выживанием. Я о маме и погоревать-то как следует не сумел. И порой сомневался даже: не пригрезились ли мне те волки? Но нет, не пригрезились, я точно знал.
А тут ни с того ни с сего дядя Рэндольф изъявляет желание мне помочь.
Я сжал доминошку в кулаке так сильно, что края врезались в ладонь:
– Вы не знаете, что случилось с мамой. Вам до нас никогда не было дела.
Рэндольф опустил трость, тяжело опёрся на неё и уставился на коврик. Я почти поверил, что задел его за живое.
– Я умолял твою мать, – сказал он. – Я просил её привести тебя сюда: живи ты здесь, я мог бы тебя защитить. Но она отказалась. А после её гибели… – Рэндольф покачал головой. – Магнус, ты даже не представляешь, как я с ног сбивался, разыскивая тебя. И не представляешь, что тебе грозит.
– Обойдусь без вашей заботы, – буркнул я, хотя сердце у меня уже стучало о рёбра. – До сих пор прекрасно обходился.
– Возможно, но это было раньше. – Рэндольф говорил таким твёрдым тоном, что меня пробрал озноб. – Тебе шестнадцать, отныне ты мужчина. Однажды тебе удалось спастись от них – в ту ночь, когда погибла твоя мать. Но в этот раз тебе не уйти. Это твой последний шанс. Позволь мне помочь тебе, иначе ты не доживёшь до вечера.
Низкое зимнее солнце пробралось сквозь витражное окно, расцветив лицо Рэндольфа переменчивыми красками. Как у хамелеона.
Зря я сюда пришёл. Тупой, тупой, тупой кретин. Ведь сколько раз мама мне повторяла: «Не проси помощи у Рэндольфа». Ну и полюбуйтесь: вот он я.
Чем дольше я его слушал, тем страшнее мне становилось. И тем сильнее хотелось выслушать его до конца.
– Мне ваша помощь не нужна. – Я положил странную фишку домино на стол. – Я не хочу…
– Я знаю о волках.
Я застыл на месте.
– Я знаю, что именно ты видел, – продолжал он. – Я знаю, кто послал тех тварей. И что бы там ни думала себе полиция, я знаю, как на самом деле умерла твоя мать.
– Как…
– Магнус, я очень многое должен тебе рассказать о твоих родителях и о твоём наследии… О твоём отце.
Мою спину прошиб ледяной ток:
– Вы знали моего отца?!
Я не хотел давать Рэндольфу преимущество – по уличному опыту мне было известно, насколько это может быть опасно. Но я заглотил наживку – что правда, то правда. Мне до зарезу нужно узнать то, что знает мой дядя. И, судя по расчётливому блеску в глазах, Рэндольф об этом догадывался.
– Да, Магнус. Кто был твой отец, почему погибла твоя мать и почему она отвергла мою помощь… Это всё связано. – Он махнул в сторону витрины с викингским барахлом. – Всю мою жизнь я стремился к одной цели. Я пытался разрешить некую историческую загадку. Но до недавнего времени не видел всей полноты картины. Теперь вижу. Всё вело к этому самому дню, ко дню, когда тебе исполнилось шестнадцать.
Я попятился к окну, подальше от дяди Рэндольфа:
– Слушайте, из того, что вы говорите, я процентов девяносто не понимаю. Но если вы расскажете мне о моем папе…
Дом затрясся, словно вдали ударила целая батарея пушек – получилось такое раскатистое «бум!», что дрожь прошла даже по зубам.
– Скоро они будут здесь, – сказал Рэндольф. – Наше время на исходе.
– Да кто такие «они»?!
Рэндольф прохромал ко мне, опираясь на трость. Кажется, у него не гнётся правое колено.
– Я прошу о многом, Магнус. У тебя нет причин доверять мне. Но ты должен отправиться со мной прямо сейчас. Мне известно, что принадлежит тебе по праву рождения. – Он указал на старые карты, лежавшие на столе. – Вместе мы сумеем добыть твоё наследие. А это единственное, что может тебя защитить.
Я взглянул через плечо в сторону окна. Хэрт уже успел испариться с Коммонуэлс-авеню. Ну и правильно, я бы на его месте тоже испарился. Я смотрел на дядю Рэндольфа и пытался отыскать хоть какое-то сходство с мамой. Хоть какую-то зацепку, чтобы я мог ему поверить. Но никакого сходства не находилось. Грузная фигура, тёмные пронзительные глаза, лицо без улыбки, чопорные манеры… он был полной противоположностью мамы.
– Моя машина ждёт у крыльца, – поторопил дядя.
– А может… может, подождём Аннабет и дядю Фредерика?
– Они мне не верят, – скривился Рэндольф. – Никогда не верили. Уже совсем отчаявшись, я обратился к последнему средству и вызвал их сюда, чтобы они помогли мне тебя найти. Но раз уж ты сам пришёл…
Особняк снова тряхнуло. «Бум!» – прозвучало отчётливее и ближе. Наверное, это на ближайшей стройке. Или военный парад. По крайней мере, я решил думать так. Но чутьё говорило мне другое. Это «бум!» было как шаг великанской ноги – от такого вот шага содрогалась наша квартира два года назад.
– Прошу тебя, Магнус. – Голос дяди дрожал. – Эти чудовища лишили меня семьи. Я потерял жену и дочерей.
– У вас… у вас была семья? Мама никогда не рассказывала…
– Нет, конечно, нет. Но твоя мать… Натали была моей единственной сестрой. Я любил её. Её смерть стала для меня утратой. Я не вынесу потери ещё одного члена семьи. Идём со мной. Твой отец оставил для тебя кое-что. Ты должен найти это, и тогда твоё наследие изменит судьбы миров.
В голове у меня теснилось слишком много вопросов. И вообще мне не нравился нездоровый блеск в глазах Рэндольфа. И не понравилось, как он сказал «миров» во множественном числе. К тому же я не верил, что он так уж рьяно меня разыскивал после маминой гибели. У меня, если что, всегда ушки на макушке. Если бы Рэндольф расспрашивал обо мне, называя моё имя, кто-нибудь из уличных приятелей непременно доложил бы мне – вот как Блитц поступил сегодня утром с Аннабет и Фредериком.
Что-то произошло – и Рэндольф вдруг решил, что я представляю собой какую-то ценность.
– А если я просто убегу? – поинтересовался я. – Вы меня будете ловить?
– Если ты убежишь – они настигнут тебя. И убьют.
Горло мне точно забили ватными шариками. Рэндольфу я по-прежнему не верил. Но, к несчастью, похоже, насчёт моего предполагаемого убийства он не врёт. Что-то в его голосе выдавало правду.
– Ну что ж, – вздохнул я. – Тогда поехали покатаемся.

Глава 4. Нет, серьёзно, этому типу не место за рулём

Слыхали когда-нибудь о безумных бостонских водителях? Так вот, мой дядя Рэндольф как раз из них.
Короче, он раскочегарил свой «БМВ 528i» (ну, разумеется, «БМВ», что же ещё!) и рванул вдоль Коммонуэлс-авеню. При этом он игнорировал светофоры, ошалело сигналил другим водителям и неистово метался из ряда в ряд.
– Вы пешехода пропустили, – вставил я. – Может, вернётесь додавите?
Но Рэндольф был слишком поглощён вождением, чтобы отвечать. Он всё посматривал на небо, словно ждал: не начнётся ли гроза? А сам тем временем направил «БМВ» через перекрёсток в сторону Эксетера.
– Ну, – снова подал голос я, – куда едем-то?
– На мост.
Исчерпывающее объяснение. В Бостоне и окрестностях мостов штук двадцать.
Я провёл рукой по кожаному сиденью с подогревом. В последний раз я ездил на автомобиле примерно с полгода назад – в «Тойоте» соцработника. А до этого катался в полицейской машине. Оба раза я назвался не своим именем. Оба раза сбежал. Но за два года уличной жизни я научился ставить знак равенства между автомобилем и тюремной камерой. И не факт, что сегодня на этом фронте грядут перемены.
Я всё ждал, когда же Рэндольф соизволит ответить хоть на один из моих животрепещущих вопросиков – ну, скажем: кто был мой папа? Кто убил мою маму? Как вы потеряли жену и детей? У вас сейчас глюки? Почему вам приспичило душиться этим гвоздичным одеколоном?
Но дядя был занят: он сеял хаос в потоке автомобилей.
Наконец, чтобы уже как-то прервать затянувшееся молчание, я спросил:
– Так кто там собирается меня убить?
Рэндольф повернул вправо, на Арлингтон. Мы обогнули Общественный сад, миновали конную статую Джорджа Вашингтона, ряды газовых фонарей и заметённые снегом изгороди. Я боролся с искушением вывалиться из машины, помчаться к лебединому пруду и укрыться в спальном мешке.
– Магнус, – произнёс Рэндольф, – я всю свою жизнь посвятил изучению следов скандинавов в Северной Америке.
– О, спасибо, – хмыкнул я. – Теперь-то мне всё ясно.
И тут я внезапно разглядел то самое сходство между Рэндольфом и мамой. Дядя точно так же сердито нахмурился, точно так же взглянул на меня поверх очков, как бы говоря: «Пожалуйста, мой мальчик, давай сейчас побеседуем без шуток». И от этого сходства у меня заныло в груди.
– Ладно-ладно, – кивнул я. – Как скажете. Значит, следы скандинавов. Это вы о викингах?
Рэндольф поморщился:
– Как тебе сказать… викинги – это те, кто устраивал вооружённые набеги. Это скорее род занятий. Речь о скандинавах, а они не все были викингами.
– Статуя Лейфа Эрикссона… Она означает, что викинги… ну то есть скандинавы, открыли Бостон? Я-то думал, это были отцы-пилигримы.
– Я могу прочесть трехчасовую лекцию только на одну эту тему.
– Ой, пожалуйста, не надо.
– Если коротко – скандинавы исследовали Северную Америку и даже строили здесь поселения примерно в тысячном году, почти за пять веков до Христофора Колумба. Учёные на этот счёт сходятся во мнениях.
– Вот радость-то! Ненавижу, когда учёные не сходятся во мнениях.
– Но насколько далеко на юг заплывали скандинавы, точных сведений нет. Добирались ли они до современной территории Соединённых Штатов? Эта статуя Лейфа Эрикссона… Любимое детище одного местного археолога-любителя. Он жил в девятнадцатом веке, и звали его Ибен Хорсфорд. Он истово верил в то, что Бостон – это затерянный край Норумбеги, южный рубеж проникновения скандинавов на наш континент. У Хорсфорда был инстинкт, нутряное чутьё, но реальных доказательств не было. Многие историки решили, что он просто с приветом. – Дядя смерил меня многозначительным взглядом.
– Дайте-ка угадаю… А ведь вам не кажется, что он с приветом. – Я с трудом сдержался, чтобы не прибавить «дурак дурака видит издалека».
– Карты на моем столе, – сказал Рэндольф, – вот они и есть доказательство. Мои коллеги полагают, что это фальшивки. Но это не фальшивки. Утверждая это, я рисковал репутацией!
«Ага, вот почему его попёрли из Гарварда», – догадался я.
– Скандинавские первооткрыватели добрались до этих мест, – продолжал дядя. – Они что-то искали… И нашли это здесь. Один из их кораблей затонул неподалёку. Долгие годы я считал, что это произошло в Массачусетском заливе, и пожертвовал всем, чтобы разыскать останки затонувшего судна. Я купил яхту и брал жену и детей в походы под парусом. А в последний раз… – Голос его пресёкся. – Этот шторм разыгрался ни с того ни с сего, и пламя… – Тут он умолк, но суть я уловил: его семья погибла на море во время шторма. Выходит, он не только репутацией рискнул, а вообще всем ради своей безумной теории о викингах в Бостоне.
Честно, мне было его очень жалко. Но оказаться в роли очередной дядюшкиной промашки тоже как-то не улыбалось.
Мы остановились на углу Бойлстон-стрит и Чарльз-стрит.
– Мне, наверное, лучше выйти сейчас. – И я подёргал ручку. Дверца автомобиля оказалась заперта на центральный замок, кнопка которого находилась у водителя.
– Магнус, выслушай меня. Ты не случайно родился именно в Бостоне. Твой отец хотел, чтобы ты отыскал то, что он утратил две тысячи лет назад.
Я так и подскочил:
– Как-как, вы сказали?! Две тысячи лет назад?!
– Ну да, плюс-минус сколько-то.
Так, кажется, пора что-то делать. Может, заорать и начать колотить по стеклу? Кинется ли кто-нибудь мне на выручку? Если удастся выбраться из машины, попробую разыскать дядю Фредерика и Аннабет – они-то наверняка не такие психи, как Рэндольф.
Мы повернули на Чарльз-стрит, направляясь к северу, между Общественным садом и Бостон Коммон. Этак Рэндольф завезёт меня куда угодно: в Кембридж, в Норт-Энд, в какую-нибудь заброшенную придорожную канаву…
Я старался держать себя в руках:
– Две тысячи лет… Среднестатистические отцы так долго не живут.
Рэндольф напоминал мне Луну из старых черно-белых мультиков: бледное одутловатое лицо, изрытое оспинами и шрамами, и потаённая улыбочка, не предвещающая ничего хорошего.
– Магнус, что ты знаешь о скандинавской мифологии?
«Ну все, приехали», – обречённо подумал я, а вслух сказал:
– Да, в общем, немного. У нас была книжка с картинками, мама мне её читала, когда я был маленький. И ещё вроде была парочка фильмов про Тора?
Рэндольф брезгливо покачал головой:
– Эти фильмы… Они до нелепости неправдоподобны. Настоящие боги Асгарда – Тор, Локи, Один – куда более могущественны, куда более грозны, чем любая голливудская поделка.
– Но… они же из мифов. Их как бы не существует.
Рэндольф воззрился на меня чуть ли не с сочувствием:
– Мифы – это история, которую мы позабыли.
– Ой, знаете, я тут вспомнил: у меня же встреча назначена вон на той улице…
– Тысячу лет назад скандинавские первооткрыватели пришли на эту землю. – Рэндольф вёз нас мимо бара «Будем!» на Бикон-стрит, где туристы делали селфи на фоне вывески. Посреди тротуара валялся скомканный флаер с надписью «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК» и моей старой фотографией, по которому как раз в этот момент протопал какой-то турист.
– Предводитель скандинавов, – вещал Рэндольф, – был сыном бога Скирнира.
– Ну, ясно: сыном бога. Нет, правда, высадите меня, я пешочком пройдусь.
– И этот человек принёс с собой некий особый предмет, – сообщил Рэндольф. – Нечто, принадлежащее твоему отцу. Когда корабль потерпел крушение в шторм, этот предмет был утрачен. Но ты… ты способен найти его.
Я снова подёргал дверь. По-прежнему заперто.
А знаете, в чём весь ужас? Чем дольше разглагольствовал дядюшка, тем меньше он казался мне психом. Моё сознание впитывало его рассказ как губка – все эти штормы, а также волков, богов и Асгард. Слова становились на свои места точно кусочки пазла, который я до сих пор никак не решался закончить. Я начинал верить дяде Рэндольфу, и от этого у меня тряслись поджилки.
Рэндольф вильнул вокруг въезда на Сторроу-драйв и припарковался возле счётчика на Кембридж-стрит. К северу от нас возносились рельсы открытого метро, ведущие к станции «Массачусетская многопрофильная клиника», а за ними высились каменные башни моста Лонгфелло.
– Так нам сюда? – спросил я.
Рэндольф порылся в подстаканнике в поисках четвертаков.
– Все эти годы он был ближе, чем я мог подумать. Мне всего-навсего нужен был ты!
– Вот оно, истинное чувство.
– Сегодня тебе исполняется шестнадцать. – Дядины глаза возбуждённо бегали. – И это идеальный день для того, чтобы ты мог востребовать своё наследие. Но этого дня ждали и твои враги. Поэтому мы должны найти его первыми.
– Но…
– Доверься мне ещё в самой малости, Магнус. Как только мы отыщем оружие…
– Оружие? Так моё наследие – это оружие?
– …как только ты завладеешь им – ты спасён. Я всё тебе объясню. Я научу тебя, как быть с тем, что грядёт. – Он открыл водительскую дверцу и собрался вылезать. Но я вцепился в его запястье.
Обычно я избегаю прикосновений. Не люблю физический контакт. Но сейчас мне требовалось дядино внимание – целиком и без остатка.
– Ответьте мне на один вопрос, – сказал я. – Но ясно и чётко, без увёрток, без лекций по истории. Вы сказали, что знали моего папу. Кто он?
Рэндольф накрыл мою руку своей, отчего меня перекосило. Для преподавателя истории ладонь у него была слишком шершавая и мозолистая.
– Магнус, клянусь тебе всей своей жизнью – это правда. Твой отец – скандинавский бог. А теперь поторопимся. У нас парковка на двадцать минут.

Глава 5. Всегда мечтал взорвать мост

– Нет, так не пойдёт! – возмущённо взвыл я вслед удаляющемуся Рэндольфу. – Заложить такую бомбу – и свалить!
Несмотря на трость и негнущееся колено, дядюшка хромал довольно резво. На чемпионате по скоростному ковылянию он бы взял золотую медаль. Прохромав к мосту Лонгфелло, Рэндольф взобрался на тротуар, а я скакал следом, и ветер свистел у меня в ушах. Мимо нас со стороны Кембриджа тянулся утренний поток автомобилей. Машины ползли еле-еле, чуть ли не впритык друг к другу. Вы наверняка решили, что мы с Рэндольфом тут были единственными пешеходами – по-хорошему, кому придёт в голову шастать по мосту в минусовую температуру! Но это же Бостон – поэтому бок о бок с нами пыхтело с полдюжины бегунов, в своих лайкровых костюмах похожих на изнурённых тюленей. Вдоль противоположного тротуара шла мамашка с двумя карапузами, загруженными в коляску. Судя по лицам детишек, чувствовали они себя примерно как я – то есть беспробудно несчастными.
Дядюшка, хромая, опережал меня футов на пятнадцать.
– Дядя Рэндольф! – воззвал я. – Я вообще-то с вами разговариваю!
– Медленное течение реки, – бормотал он. – Мусор на берегах… Допустим, на протяжении тысячи лет характер прилива менялся…
– Эй! – Я наконец догнал дядю и ухватил его за рукав кашемирового пальто. – Вернёмся к вопросу о моём скандинавско-божественном папочке.
Рэндольф внимательно обозревал окрестности. Мы стояли на одной из главных башен моста – гранитный конус вздымался над нашей головой на полсотни футов. Башни обычно сравнивают с гигантскими солонкой и перечницей. Ну, не знаю… мне-то всегда казалось, что они как да́леки из сериала «Доктор Кто». (Да, я фанат. Закидайте меня гнилыми помидорами. И да: беспризорные тинейджеры тоже иногда смотрят телевизор – в ночлежных комнатах отдыха, на библиотечных компьютерах… Короче, у нас свои каналы.)
В сотне футов под нами сверкала стальным блеском река Чарльз. Испещрённая пятнами снега и льда, она напоминала питонью шкуру.
Рэндольф так сильно перегнулся через перила моста, что я занервничал не на шутку.
– Надо же такому случиться, – бормотал он. – Из всех мест на свете – именно это.
– Так вот, о моём отце… – снова завёл я.
Рэндольф стиснул мне плечо:
– Посмотри вниз, Магнус. Что ты видишь?
Я осторожно заглянул через перила:
– Воду.
– Нет же – резное украшение под нами.
Я взглянул ещё раз. Примерно на середине пилона над водой торчало что-то вроде гранитного балкона. Как театральная ложа, только с заострённым верхом.
– Похоже на чей-то нос.
– Вовсе нет… Впрочем, это и правда нос, хотя и в другом смысле. Это нос викингского драккара. Поэт Лонгфелло, в честь которого назван мост, восхищался древними скандинавами. Писал поэмы об их богах. Как и Ибен Хорсфорд, Лонгфелло верил, что викинги добрались до Бостона. Отсюда и такие украшения моста.
– Вам бы экскурсии водить, – посоветовал я. – Фан-клуб Лонгфелло вас бы деньжищами завалил.
– Ты что, не понимаешь? – Дядина рука всё ещё лежала на моём плече, и мне от этого было неловко. – Столько людей веками верили в это. Чутьё говорило им, что это правда, но у них не было доказательств. Однако викинги не просто так посетили это место. Это место было для них сакральным! Прямо под нами – где-то рядом с этими декоративными корабельными носами – покоятся останки подлинного драккара, таящего в своих недрах бесценный груз.
– Я пока кроме воды ничего не вижу. И я всё ещё хотел бы послушать про папу.
– Магнус, скандинавские первопроходцы явились сюда в поисках оси миров, ствола древа. И они нашли его…
Гулкое «бум!» прокатилось над рекой. Мост дрогнул. Где-то в миле от нас, среди частокола труб и колоколен Бэк-Бэй, воздвигся столб густого чёрного дыма с грибной шляпой.
Я привалился к перилам:
– Э-э… А это не рядом с вашим домом?
Рэндольф помрачнел. Его серебристая борода поблёскивала в солнечном свете.
– Время уходит. Магнус, протяни руку над водой. Меч лежит там, внизу. Призови его. Сосредоточься на нём, как будто важнее нет ничего на свете. Как будто ты всегда жаждал им завладеть.
– Меч? Я… Слушайте, дядя, я всё понимаю, у вас, наверное, выдался нелёгкий день, но…
– ДЕЛАЙ, ЧТО СКАЗАНО.
Он произнёс это таким суровым тоном, что я как-то сник. Рэндольф определённо свихнулся – иначе не кормил бы меня баснями о богах, мечах и кораблекрушениях тысячелетней давности. Но столб дыма над Бэк-Бэй был очень даже настоящий. Вдалеке выли сирены. Водители на мосту высовывались из окон, чтобы поглазеть, доставали смартфоны и фоткали пожар.
И как я ни сопротивлялся, басни Рэндольфа почему-то находили во мне отклик. Я чувствовал, как моё тело гудит в резонансе с чем-то очень созвучным. Точно я впервые поймал правильную волну и встроился в дрянной саундтрек моей жизни.
Я простёр руку над водой.
Ничего не произошло.
«Естественно, – мысленно съехидничал я. – А ты чего ждал?»
Мост тряхнуло сильнее. Один из бегунов на тротуаре споткнулся. За моей спиной хрястнуло: кто-то врезался в зад едущему впереди автомобилю. Заголосили гудки.
Над крышами Бэк-Бэя тем временем заклубился второй столб дыма. Во все стороны летели пепел и горящие обломки, будто где-то под землёй проснулся вулкан.
– Это… это уже ближе, – заметил я. – Похоже, в нас целятся.
Честно, я надеялся, что Рэндольф скажет: «Что за глупости, конечно, нет!» Но Рэндольф словно состарился на моих глазах. Его морщины потемнели. Плечи ссутулились. Он тяжело навалился на трость.
– Пожалуйста, не надо снова, – шептал он себе под нос. – Не надо, как в прошлый раз.
Что ещё за прошлый раз? Мне сразу вспомнилась гибель его жены и детей: ни с того ни с сего разыгрался шторм и ещё какое-то пламя…
Рэндольф вперил взгляд в меня:
– Попытайся ещё раз, Магнус. Прошу тебя.
И я снова простёр руку над водой. Я представил, будто тянусь к маме, хочу вырвать её из прошлого – спасти от волков и увести из пылающего дома. Я тянулся к ответам на мои вопросы, почему я потерял её, почему с тех пор моя жизнь стала такой дурацкой фигнёй.
Прямо подо мной река начала дымиться. Лёд таял, снег испарялся, и на поверхности обозначилась полынья в виде руки. Моей руки – только в двадцать раз больше.
Я понятия не имел, что делаю. У меня уже были похожие ощущения – когда мама учила меня ездить на велике. «Не думай, что делаешь, Магнус. Не сомневайся, а то упадёшь. Просто крути педали, и всё».
Я поводил рукой туда-сюда. В сотне футов подо мной дымящаяся рука повторила мои движения, расчищая реку ото льда. И внезапно я замер. В середину моей ладони вонзилось остриё из сплошного жара – словно я перехватил солнечный луч.
Там что-то было… Источник этого жара лежал на стылом дне реки, закопанный глубоко в ил. Я сомкнул пальцы и дёрнул.
Водяной купол вздулся над рекой и опал, как мыльный пузырь из сухого льда. Какая-то палка, напоминающая с виду кусок трубы, вылетела из реки и прыгнула мне в руку.
На меч эта палка походила меньше всего. Я её держал за один конец, но рукояти у неё не просматривалось. Если у неё когда-то и было остриё и лезвия, то теперь всего этого не существовало. Штуковина напоминала меч разве что размером, но её изглодала ржавчина, облепили наросты, и вся она блестела от ила и грязи. Я вообще не сказал бы с уверенностью, что это металл. По правде говоря, это был самый удручающий, хлипкий и вонючий предмет, какой я когда-либо вытаскивал из реки с помощью магической силы.
– Наконец-то! – вскричал Рэндольф, возводя очи к небесам. По-моему, если бы не его больная нога, он грохнулся бы на колени тут же на тротуаре и воздал бы хвалу скандинавским богам.
– О да! – Я взвесил на руке свой трофей. – Теперь-то я и впрямь спасён.
– В твоей власти пробудить его! – заявил Рэндольф. – Попробуй!
Я повертел меч в руках. Удивительно, как он от этого не рассыпался.
– Ну, не знаю, дядя. Мне кажется, тут пробуждать особо нечего. Не факт, что эту штуку даже в переработку примут.
Нет, вы не подумайте, что я такой неблагодарный или что я не впечатлился. На самом деле я оторопел от собственной крутизны – так вытащить меч из реки! Всегда мечтал обзавестись суперсилой. Правда, раньше я не предполагал, что моя суперсила в выгребании мусора со дна рек. Волонтёры из соцопеки отныне должны меня на руках носить.
– Сосредоточься, Магнус! – призвал дядя Рэндольф. – Быстрее, пока…
В полусотне футов от нас, на середине моста, вдруг что-то взорвалось и полыхнуло. Взрывной волной меня придавило к перилам. Мою правую щёку как солнцем опалило. Пешеходы вопили. Автомобили крутились и сталкивались.
И почему-то я как последний идиот побежал к месту взрыва. Я словно сам себя не контролировал. Рэндольф шаркал следом, выкрикивая моё имя, но его голос казался далёким и неважным.
Огонь плясал на крышах автомобилей. От жара лопались окна, и вся дорога была усыпана мелкими осколками. Водители выбирались из машин и пускались наутёк.
Такое впечатление, что посреди моста упал метеор. В асфальте дымилась воронка с обгорелыми краями, шириной футов десять. И в самой зоне поражения стояла фигура – судя по росту, вроде бы человеческая. Тёмный человек в тёмной одежде.
Когда я говорю «тёмный», я имею в виду, что его кожа была чистейшего, прекраснейшего оттенка чёрного, какой я только встречал в своей жизни. Чернее чернил каракатицы на ночном небе. И приоделся он тоже в тон: изящно скроенный пиджак, широкие брюки, накрахмаленная до хруста сорочка и галстук – всё это из ткани цвета нейтронной звезды. Нечеловечески красивое лицо словно выточили из обсидиана. Чёрные волосы чёрный человек безукоризненно гладко зачесал назад. Его зрачки горели багровым, как крошечные кусочки лавы.
Если бы сатана существовал, он выглядел бы в точности как этот чувак.
Хотя нет. Сатана рядом с ним – просто замызганный нищеброд. Этот чувак мог бы наняться к сатане стилистом.
Красные глаза вперились в меня.
– Магнус Чейз, – произнёс глубокий раскатистый голос. В нем угадывался лёгкий акцент: то ли немецкий, то ли скандинавский. – Ты принёс мне подарок.
Между нами стояла брошенная «Тойота Королла». Стилист сатаны прошёлся по кузову, как паяльник по воску. Расплавленная «Тойота» распалась на скворчащие половинки за его спиной. Покрышки растеклись в резиновые лужи.
– У меня для тебя тоже припасён подарок. – Тёмный человек протянул руку. Из-под рукава, окутывая эбонитовые пальцы, курился дымок. – Отдай мне меч, и я сохраню тебе жизнь.

Глава 6. Дорогу утятам! Или получите утятами по башке

МНЕ СЛУЧАЛОСЬ ВИДЕТЬ СТРАННЫЕ ВЕЩИ. Однажды посреди зимы на Бойлстон-стрит я видел толпу людей, одетых исключительно в плавки и в шапки Санта-Клауса. Я видел парня, который играл носом на губной гармошке, ногами на ударной установке, руками на гитаре и задницей на ксилофоне – и всё одновременно. Я лично знал женщину, которая удочерила магазинную тележку и назвала её Кларенс. А ещё был дядька, который твердил, что он с Альфа Центавра, и вёл философские беседы с канадскими гусями.
А что касается сатанинского манекенщика, умеющего плавить автомобили… в конце концов, почему нет? Просто-напросто надо ещё чуть-чуть расширить сознание, чтобы вместить и эту странность тоже.
Тёмный человек так и ждал с протянутой рукой. Воздух вокруг него колыхался от жара.
Где-то в сотне футов от нас затормозила электричка красной линии. Женщина-машинист таращилась из кабины на царящий впереди хаос. Двое бегунов пытались вытащить парня из «Тойоты Приус». Дамочка с двойной коляской отстёгивала своих вопящих детишек – колясочные колёса расплавились и сделались овальными. А рядом с ней торчал какой-то придурок и, вместо того чтобы помогать, снимал на смартфон всеобщее разрушение. Правда, рука у него так дрожала, что вряд ли ему светило качественное видео.
У моего плеча раздался голос Рэндольфа:
– Меч, Магнус! Используй его!
Почему-то возникло неприятное ощущение, что мой взрослый дородный дядюшка попросту прячется у меня за спиной.
Чёрный человек сдавленно фыркнул:
– Профессор Чейз… Восхищён вашим упорством. Мне казалось, наша последняя встреча сломила ваш дух. Но вот вы здесь и, как я погляжу, готовы рискнуть ещё одним родственником!
– Помолчи, Сурт! – огрызнулся дядя дрожащим голосом. – У Магнуса меч! Убирайся назад в пламя, отколе пришёл!
Не похоже, чтобы Сурт повёлся. Хотя, как по мне, «отколе» звучит невероятно устрашающе.
Жгучий Чувак рассматривал меня, словно я сам, как меч, с головы до пят зарос ракушками:
– Отдай мне меч, мальчик, иначе изведаешь всю мощь Муспелля. Я испепелю этот мост и всех, кто на нём. – Сурт поднял руки. Между его пальцев змеились языки пламени. Асфальт под его ногами пузырился. Ещё несколько лобовых стёкол разлетелось вдребезги. Рельсы застонали. Машинистка электрички отчаянно заголосила в рацию. Придурок со смартфоном грохнулся в обморок. Мамашка рухнула на коляску, где всё так же надрывались малыши. Рэндольф с кряхтением попятился.
Но меня Суртов жар не вырубил. Я только разозлился. Я без понятия, откуда вылез этот огненный поганец, но на таких задиристых у меня глаз намётан. Первое уличное правило гласит: если кто-то нарывается – не отдавай ему своё добро.
Поэтому я нацелил на Сурта кончик того-что-когда-то-было-мечом:
– Остынь, мужик. У меня есть ржавая железка, и я не побоюсь пустить её в ход.
Сурт ухмыльнулся:
– Ты не воин, как и твой отец.
Я стиснул зубы. «Ладно, – подумал я, – пора подправить хлыщу костюмчик». Но предпринять я ничего не успел. Потому что мимо моего уха что-то просвистело и влетело Сурту прямо в лоб.
Будь это настоящая стрела, Сурту бы несдобровать. Но ему повезло: это оказалась пластиковая игрушка с сердечком-пищалкой вместо наконечника – надо полагать, новинка ко Дню святого Валентина. Игрушечная стрела громко чпокнула у Сурта между глаз, упала к его ногам и тут же растаяла.
Сурт заморгал. Похоже, он растерялся не меньше моего.
А за моей спиной знакомый голос гаркнул:
– Беги, малыш!
На мост ворвались мои закадычные приятели – Блитц и Хэрт. Хотя… я сказал «ворвались». Это подразумевает эффектное появление. А на самом деле ничего эффектного. Блитц неизвестно зачем нахлобучил широкополую шляпу и нацепил солнечные очки. Во всём этом и в своей чёрной шинели он смахивал на облезлого итальянского священника-коротышку. При этом он грозно размахивал деревянной палкой с ярко-жёлтым дорожным знаком «Дорогу утятам!».
Красно-белый шарф Хэрта реял за его плечами, как крылья раненой птицы. Хэрт вставил ещё одну стрелу в розовый пластиковый лук Амура и снова выстрелил в Сурта.
Да будут благословенны их бесхитростные полоумные души. Я даже сообразил, откуда у них это нелепое вооружение – из игрушечного магазина на Чарльз-стрит. Я, случалось, побирался рядом и видел весь этот хлам, выставленный в витрине. Вероятно, Блитц и Хэрт как-то умудрились меня выследить. В спешке они схватили первое, что мало-мальски смахивало на орудия убийства. Они ведь всего-навсего чокнутые бомжи, поэтому в орудиях убийства смыслят не много.
Тупо и бессмысленно? Ещё как. Но у меня потеплело на сердце от такой заботы.
– Я тебя прикрою! – Блитц кинулся ко мне. – Беги!
Сурт не ожидал, что его атакуют легковооружённые бомжи. Он стоял как истукан, а Блитц между тем звезданул ему по башке табличкой «Дорогу утятам!». Очередная Хэртова стрела просвистела в воздухе и, пискнув, тюкнула меня в зад.
– Эй! – возмутился я.
Но Хэрт меня не услышал – он же глухой. Он промчался мимо и с головой окунулся в битву, от души врезав Сурту по груди пластиковым луком.
Дядя Рэндольф вцепился мне в руку. Он очень тяжело дышал:
– Магнус, уходим! Давай же!
Может, мне и надо было бежать сломя голову, но я словно примёрз к месту и наблюдал, как два моих единственных друга мутузят тёмного властелина пламени дешёвыми пластиковыми игрушками.
Наконец Сурту надоело так развлекаться. Он наотмашь ударил Хэрта левой рукой, и тот полетел наземь. Потом он так мощно засветил Блитцу в грудь, что невысокий бомж попятился, споткнулся и шлёпнулся на задницу прямо передо мной.
– Довольно. – Сурт простёр руку. Из открытой ладони рвалось пламя – оно извивалось и вытягивалось, пока не превратилось в кривую саблю. – Мне это наскучило. Вы все умрёте.
– Боговы галоши! – заикаясь, просипел Блитц. – Да это же не просто огненный великан. Это Чёрный!
Я чуть не ляпнул: а что, типа есть Жёлтый? Но при виде пламенеющей сабли шутить расхотелось.
Вокруг Сурта начало вихриться пламя. Огненная спираль разрасталась, машины превращались в груды оплавленных железяк, асфальт растекался, из моста, как пробки из шампанского, выстреливали заклёпки.
Мне-то казалось, что и до этого ощутимо припекало. Но, как выяснилось, Сурт только разогревался, а вот сейчас-то он поддаст жару. В тридцати футах от меня Хэрт навалился на перила моста. Пешеходы, лежащие без сознания, и пойманные в западню водители долго не протянут. Даже если огонь до них не доберётся, они либо задохнутся, либо загнутся от теплового удара. А вот на меня почему-то жар не действовал.
Рэндольф неуклюже топтался, повиснув всей тяжестью у меня на руке:
– Я… я… Хммм… ммм…
– Блитц, уведи моего дядю отсюда, – попросил я. – Если надо, тащи волоком.
Блитцевы солнечные очки запотели. Поля его шляпы уже начали тлеть.
– Малыш, тебе не одолеть его. Это Сурт, сам Чёрный!
– Ты это уже говорил.
– Но мы с Хэртом… мы обязаны тебя защищать!
Я чуть было не рявкнул: «Тоже мне защитник с утятами!» Но если подумать – чего ждать от двух бездомных горемык? Они же не коммандос. Они просто мои друзья. И я не допущу, чтобы они погибли, защищая меня. И даже дядя Рэндольф… Я, конечно, его почти не знаю. И он мне не очень-то нравится. Но всё-таки он родня. Он сам сказал, что не вынесет, если потеряет ещё одного члена семьи. Ну вот и я тоже не вынесу. Так что в этот раз я отступать не собирался.
– Иди, – велел я Блитцу. – Я помогу Хэрту.
Блитц как-то ухитрился удержать моего дядюшку в стоячем положении, и они вместе поковыляли прочь.
А Сурт расхохотался:
– Меч будет моим, мальчик. Тебе не под силу изменить судьбу. Я превращу твой мир в золу!
Я развернулся к нему лицом:
– Знаешь, ты что-то меня достал. Пора уже тебя убить.
И я шагнул в огненную стену.

Глава 7. Без носа очень даже неплохо, честно

ВЫ, НАВЕРНОЕ, ОПЕШИЛИ. Ого, Магнус, сказали вы, ну, ты это… дал маху!
Спасибо. Бывают и у меня минуты славы.
Обычно я не хожу сквозь огненные стены. Но откуда-то появилась уверенность, что пламя не причинит мне вреда. Да, я знаю, звучит это диковато, но я ведь до сих пор не отключился. Жар не так уж сильно на меня действовал – даром что асфальт растекался под ногами.
На меня экстремальные температуры вообще не особо влияют. Не знаю, почему. Бывают, например, гуттаперчевые люди. Или люди, умеющие двигать ушами. А я вот могу спать зимой на улице и не замёрзнуть до смерти или держать ладонь над горящей спичкой и не обжечься. Я иногда выигрывал пари в ночлежках, но никогда не считал, что это что-то… магическое. И мне не приходило в голову проверять границы своих возможностей.
Короче, я прошёл через огненную завесу и с размаху втемяшил Сурту по кумполу своим ржавым мечом. Потому что я, знаете ли, человек слова.
Сурт, правда, остался целёхонек. Зато пламенный вихрь утихомирился. Сурт пялился на меня долю секунды – было видно, что чувак обалдел. А потом он врезал мне в живот.
Драться мне доводилось. Но не с огненным боксёром-тяжеловесом по прозвищу Чёрный.
Я сложился пополам, как складной стульчик. Перед глазами всё поплыло и начало троиться. Когда мне удалось сфокусировать взгляд, выяснилось, что я стою на четвереньках. А передо мной на асфальте дымится рвотная лужа из молока, индейки и крекеров.
Сурт мог бы оттяпать мне голову своей огненной саблей, но, по всей видимости, счёл, что для меня это много чести. Он шагнул ко мне и произнёс:
– Слабак. – Сурт поцокал языком. – Изнеженный мальчуган. Отдай мне меч подобру-поздорову, ты, ванское отродье. И умри лёгкой смертью.
Ванское отродье?
Крепких обзывательств я в жизни наслушался немало, но это было что-то новенькое.
Я всё ещё сжимал в руке ржавый меч и ощущал, что металл пульсирует в моей ладони. Точно у меча бьётся сердце. От клинка прямо мне в уши передавалось какое-то гудение – так гудит заведённый двигатель.
«В твоей власти пробудить его», – так сказал Рэндольф.
Я уже почти верил, что всё это гудение и биение и есть пробуждение древнего оружия. Только лучше бы оно пробуждалось поскорее. А пока Сурт саданул мне по рёбрам, и я шмякнулся навзничь на асфальт.
Я лежал на спине, разглядывая дым в зимнем небе. Видимо, от Суртова удара у меня начались предсмертные глюки. В сотне футов надо мной, как стервятник над полем боя, кружилась девушка, облачённая в доспехи. Она восседала на туманном скакуне, держа в руках копьё из чистого света. Её кольчуга сверкала, как серебряное зеркало. Голову поверх зелёного платка покрывал остроконечный стальной шлем – как у средневековых рыцарей. Лицо у всадницы было красивое, но суровое. На короткое мгновение наши глаза встретились.
«Если ты настоящая, – мысленно взмолился я, – помоги».
Девушка растаяла в дыму.
– Меч, – потребовал Сурт. Обсидиановое лицо нависло надо мной. – В мече, полученном с твоего согласия, ценности больше, но, если придётся, я вырву его из твоих мёртвых пальцев.
Где-то вдалеке выли сирены. Интересно, а почему спасательные службы не мчатся сюда сломя голову? Я вспомнил о двух мощных взрывах в Бостоне. Значит, их тоже устроил Сурт? Или подрядил своих таких же знойных дружков?
Хэрт у края моста кое-как поднимался на ноги. Некоторые пешеходы, прежде лежавшие без движения, зашевелились. Рэндольфа и Блитца не было видно. Надеюсь, они уже далеко отсюда.
Если подольше отвлекать Горячего Парня, возможно, у случайных прохожих будет время удрать.
Каким-то образом я встал.
И посмотрел на меч… Да, вне всяких сомнений, это глюки.
Вместо ржавого куска трубы у меня в руке было самое что ни на есть оружие. Рукоять в кожаной обмотке тепло и удобно легла в ладонь. Навершие – простой отполированный овал из стали – отлично уравновешивало тридцатидюймовый клинок с двумя лезвиями и с округлым кончиком. Такое оружие скорее рубящее, а не колющее. На широком желобке посреди клинка блестели скандинавские руны – похожие на те, что я видел в кабинете Рэндольфа. Руны были более светлого оттенка серебра – как будто их инкрустировали, когда ковали меч.
И сейчас меч гудел уже отчётливо – совсем как человеческий голос, пытающийся взять верную ноту.
Сурт отступил. Багровые лавовые глаза беспокойно замерцали:
– Ты не знаешь, что держишь в руке, мальчик. И не узнаешь, потому что не доживёшь.
И Сурт вскинул саблю.
Практического опыта обращения с мечами у меня нет. Правда, в детстве я двадцать шесть раз посмотрел фильм «Принцесса-невеста», но это вряд ли считается. Поэтому Сурт мог играючи меня располовинить. Но у моего оружия на этот счёт имелись другие планы.
Держали когда-нибудь на пальце крутящийся волчок? Он вертится, а вы чувствуете, как он двигается сам по себе, наклоняясь в разные стороны. С мечом было почти так же. Он махал сам по себе, отражая удары Суртова пламенного клинка. А потом взметнулся вверх и, потащив меня за собой, прочертил в воздухе дугу. И рубанул Сурта по правой ноге.
Чёрный заорал. Рана на его бедре горела и дымилась, брюки полыхали. Кровь шипела и блестела, она текла, словно лава из вулкана. Огненная сабля растворилась.
Не успел Сурт очухаться, как мой меч подскочил вверх и шарахнул его по лицу. Сурт взвыл и попятился, прикрывая лицо сложенными ковшиком ладонями.
Слева от меня раздался вопль – это кричала женщина с малышами. Хэрт пытался помочь ей и вытащить детишек из коляски. Коляска дымилась и грозила вот-вот вспыхнуть.
– Хэрт! – гаркнул я, в очередной раз забыв, что кричать бесполезно.
Пока Сурт был занят своей физиономией, я проковылял к Хэрту и показал ему на мост:
– Уходи! Забери отсюда детей!
Он прекрасно читает по губам, но суть прочитанного ему не понравилась, и он решительно затряс головой, пристраивая одного из карапузов себе на руки.
Женщина тем временем укачивала второго.
– Уходите, – сказал я ей. – Мой друг вам поможет.
Женщину уговаривать не пришлось. Хэрт, бросив на меня выразительный взгляд «а вот это ты зря», двинулся за ней. Малыш скакал у него на руках вверх-вниз, выкрикивая: «Ай! Ай! Ай!»
Все остальные невинные свидетели происходящего по-прежнему торчали на мосту: водители не могли двинуться ни туда ни сюда в своих машинах, пешеходы шатались вокруг с ошалелыми глазами, в дымящейся одежде и с красной, как у кальмаров, кожей. Сирены раздавались уже ближе, но, положа руку на сердце, я не представлял, какой толк от полиции или «Скорой», если Сурт и дальше будет жечь направо и налево.
– Мальчик! – Чёрный говорил так, будто полоскал горло сиропом.
Когда он отнял руки от лица, я понял, откуда этот полоскательный звук. Мой самоуправляющийся меч напрочь отрубил Сурту нос. Раскалённая кровь стекала по его щекам, усеивая асфальт шипящими каплями. Суртовы штаны совсем сгорели, и теперь миру явились красные трусы-боксёры с узором в виде пламени. Между трусами и новообретённым пятачком он смотрелся как адская версия поросёнка Порки.
– Довольно я терпел тебя, – пробулькал Сурт.
– Я, кстати, то же самое про тебя подумал, – сообщил я, поднимая меч. – Ты его хотел? Так иди и возьми.
Сейчас-то я понимаю, что сморозил глупость.
Краем глаза я опять заметил видение – юная всадница, как хищная птица, кружилась надо мной и выжидала.
Сурт, вместо того чтобы наброситься на меня, нагнулся и голыми руками вырвал из тротуара кусок асфальта, который тут же превратился в раскалённое докрасна дымящееся ядро, консистенцией напоминающее ту пакость, что выгребают из раковины при засорах. И этим мерзким ядром Сурт сделал прямую подачу в мой живот. В бейсболе это называется фастбол.
Два слова о бейсболе: одна из многих игр, в которых я не силён. Я махнул мечом в надежде отбить подачу – и не отбил. Асфальтовое ядро впечаталось в мой живот и осталось там – жгучее, терзающее, смертоносное.
У меня перехватило дыхание. От невыносимой боли в теле пошла цепная реакция: клетки точно взрывались одна за другой.
Несмотря на это на меня внезапно снизошёл странный покой: я умирал. Я уже не вернусь отсюда. Но что-то во мне упрямо твердило: «Ну что ж. Умирать – так с музыкой».
Перед глазами туманилось. Меч гудел и подёргивался в руке, но рук я уже почти не чувствовал.
Сурт разглядывал меня с ухмылкой на обезображенном лице.
«Ему нужен меч, – подумал я. – Он его не получит. Если я умру, то пускай уж не один».
Я с трудом поднял свободную руку. И сделал жест, который легко поймёт даже тот, кто не знает языка глухих.
Сурт взревел и бросился на меня.
И только он приблизился – как мой меч кинулся вверх и пронзил его. А я из последних сил вцепился в Сурта, увлекая его вниз через перила моста.
– Нет! – Сурт вырывался, изрыгая пламя, пинался и пытался выковырять из себя меч.
Но я держал крепко. Так мы и канули в реку Чарльз все вместе – Сурт, мой меч, всё ещё воткнутый в него, и я с пылающим комком асфальта в животе. Небо сверкнуло и пропало. Меня в третий раз посетило видение – юная всадница скакала ко мне навстречу, протягивая руку.
Бултых! Я ударился о воду.
И тут я умер. Конец.

Глава 8. Мертвецкий сон, или Берегись косматого мужика с топором!

…А ПОТОМ НАЧАЛСЯ УЧЕБНЫЙ ГОД. Обожаю такие концовки.
Согласитесь, что это идеальный финал: у Билли начался учебный год. Он отлично провёл первый день в школе. А потом умер. Конец.
Никаких недомолвок и неясностей. Не отнять, не прибавить.
Но, к несчастью, в моей истории про учебный год речи не шло.
Вы, возможно, скажете: «Ой, Магнус, да ты же не взаправду умер. Иначе как бы ты всё это рассказывал? Ты оказался на волосок от смерти, это да. Чудесное спасение и тэдэ и тэпэ».
А вот и нет. Я умер взаправду. Окончательно и бесповоротно: в животе дыра, жизненно важные органы сожжены, голова разбита о лёд при падении со стофутовой высоты, в лёгких полно ледяной воды.
На медицинском языке всё это называется «смерть».
«О-о-о, Магнус, – спросите вы, – ну и каково это?»
Очень тронут вашей заботой. Это больно. И даже очень.
И ещё я начал видеть сны, что само по себе странно. Странно не только из-за того, что я умер, а ещё из-за того, что я никогда не вижу снов. Со мной многие пытались спорить по этому поводу. Мне твердили: все видят сны, просто не все их помнят. Но я говорю вам: я всегда спал как убитый. Пока меня не убили. И вот тогда я начал видеть сны как нормальный человек.
Во сне мы с мамой отправились в поход на Синие холмы. Мне было, наверное, лет десять. Стоял погожий летний денёк, прохладный ветерок шевелил сосновые кроны. Мы остановились на берегу пруда Хоутон, чтобы покидать блинчики. У меня получилось три блинчика подряд. У мамы четыре. Она всегда выигрывала, но никто из нас по этому поводу не переживал. Мама со смехом обняла меня, и мне этого было вполне достаточно.
Мне довольно трудно описывать маму. Чтобы понять Натали Чейз, надо с ней познакомиться. Она всё шутила, что её тотемное существо – это фея Динь-Динь из «Питера Пэна». Вот и представьте себе фею Динь-Динь, только без крыльев – лет тридцати с хвостиком, одетую во фланель, джинсу и ботинки «мартенсы». И получится моя мама. Она была невысокая и хрупкая, с тонкими чертами лица, со светлыми, стриженными под мальчика волосами и с глазами цвета зелёной листвы – в этих глазах всегда искрился смех. Когда мама читала мне книжки, я смотрел на россыпь веснушек у неё на носу и пытался сосчитать их.
Она излучала радость. По-другому, пожалуй, и не скажешь. Она любила жизнь. И она заражала своим энтузиазмом. Мама была самым добрым, самым беззаботным человеком на свете… вплоть до своих предсмертных недель.
Но во сне до этих недель было ещё далеко. Мы стояли рядом на берегу пруда. Мама глубоко вдохнула, вбирая лёгкими тёплый аромат сосновых иголок.
– Здесь я встретила твоего отца, – сказала она. – Летним днём, похожим на этот.
Я удивился её словам. Она почти никогда не говорила об отце. Я ни разу с ним не встречался, не видел его фотографии. Это, наверное, странно прозвучит, но мама как будто не придавала особого значения их с отцом отношениям. И я, по её примеру, тоже не придавал.
Она сумела донести до меня мысль, что отец нас не бросал. Он просто ушёл своим путём. И мама не расстраивалась. Она бережно хранила память о том недолгом времени, когда они были вместе. А когда это время закончилось, она обнаружила, что беременна мной. И ужасно обрадовалась. С тех пор мы с ней всегда оставались вдвоём. И никто другой нам не был нужен.
– Ты встретила его на пруду? – спросил я. – А он хорошо кидал блинчики?
Мама рассмеялась:
– О, ещё как хорошо! Меня всухую уделал. В тот первый наш день… всё было чудесно. И не хватало лишь одного. – Мама притянула меня к себе и чмокнула в лоб. – С нами не было тебя, солнышко.
Ну да. Мама звала меня «солнышком». Можете смеяться, если охота. Я стал старше, и это «солнышко» раздражало меня, но мама так и звала меня всю свою жизнь. Сейчас я бы многое отдал, чтобы услышать, как она зовёт меня «солнышком».
– А каким был мой папа? – поинтересовался я. Так непривычно было произносить эти слова: «мой папа». Как кто-то может быть «твой», если ты в жизни его не видел? – И что с ним случилось?
Мама протянула руки к солнцу:
– За этим я тебя сюда и привела. Чувствуешь? Он повсюду вокруг нас.
Я не понял, что она имела в виду. Обычно она обходилась без всяких иносказаний. Моя мама – это образец прямоты и ясности суждений.
Она взъерошила мне волосы:
– Давай наперегонки к берегу.
Тут сон изменился. Теперь я стоял в кабинете дяди Рэндольфа. Вдоль стола лениво прохаживался какой-то незнакомец и водил пальцем по старинным картам из дядиной коллекции.
– Смерть – это интересный выбор, Магнус. – Незнакомец широко улыбнулся.
Одет он был с иголочки: ослепительно-белые кроссовки, новёхонькие джинсы и игровая футболка «Ред Сокс». Волосы, стриженные перьями и уложенные в модную причёску «я-только-что-с-постели-но-смотрите-как-я-крут», пестрели рыжими, каштановыми и соломенными прядями. Лицо у незнакомца было неправдоподобно красивое. Чувака без вопросов взяли бы в любой мужской журнал рекламировать лосьон после бритья – если бы не шрамы. Его переносицу и скулы пересекали рубцы от ожога – совсем как трещины на Луне. И вокруг рта у него тянулась цепочка дырок – может, остались после пирсинга? Хотя зачем, казалось бы, человеку столько раз губы прокалывать?
Я не знал, с чего начать разговор с шрамированной галлюцинацией. И поскольку в ушах у меня ещё звучали мамины слова, я осведомился:
– Это вы мой отец?
Галлюцинация удивлённо подняла брови. А потом запрокинула голову и расхохоталась:
– О, ты мне нравишься! Нам с тобой будет весело. Нет, Магнус Чейз, я не твой отец, но я точно на твоей стороне. – Он обвёл пальцем эмблему «Ред Сокс» на футболке. – С моим сыном ты скоро познакомишься. А пока прими маленький совет. Имей в виду: внешность обманчива. И благие намерения твоих товарищей тоже обманчивы. И кстати, – он резко подался вперёд и ухватил меня за запястье, – передай от меня привет Всеотцу.
Я попробовал вырваться, но хватка у него оказалась стальная. Сон опять изменился. В этот раз я летел сквозь серый холодный туман.
– Хватит вырываться! – произнёс женский голос.
За запястье меня теперь держала та девушка, которая кружилась надо мной на мосту. Она неслась по воздуху на своём призрачном коне, волоча меня за собой, как мешок с грязным бельём. За спиной у неё висело сверкающее копьё. Кольчуга поблёскивала в сером свете.
Девушка сжала мне руку покрепче:
– Ты что, хочешь нырнуть в Гиннунгагап?
В какой ещё… Гап? В любом случае вряд ли речь идёт о магазине одежды. Глядя вниз, я видел только серую бесконечность. И решил, что падать в неё не хочу.
Я попытался заговорить, но не смог. И слабо мотнул головой.
– Тогда не вырывайся, – приказала девушка. Несколько тёмных прядей высвободились из-под зелёного платка под её шлемом. Глаза девушки были оттенка красного дерева. – И смотри, как бы мне жалеть не пришлось, – сказала она.
В этом месте я потерял сознание.

Я резко вдохнул и очнулся. Каждая клеточка моего тела встревоженно вибрировала.
Я уселся и ощупал себя, ожидая, что на месте живота и всех полагающихся внутренностей у меня зияет выжженная дыра. Но почему-то дымящегося куска асфальта у себя внутри я не нащупал. Ничего не болело. Диковинный меч куда-то запропастился. И главное – моя одежда оказалась в полном порядке: не обгорела и не порвалась.
На самом деле одежда была даже чересчур в порядке. Все, что я носил не снимая неделями – моя единственная пара джинсов, несколько футболок и фуфаек, куртка, – всё это не воняло. Всё словно только что постирали, высушили и, пока я лежал без сознания, надели на меня. И это вселяло некоторое беспокойство. От одежды даже немножко пахло лимоном – как в те старые добрые времена, когда вещи мне стирала мама. И ботинки были будто новенькие – блестели, как в тот самый день, когда я выудил их из помойки на задворках магазина «Марафон спортс».
И что уж совсем поразительно: я сам был чистый. Руки не покрывал налёт глубоко въевшейся грязи. Кожу, по ощущениям, отскоблили дочиста. Я провёл пятернёй по волосам – никаких колтунов, листьев и прочего сора.
Я медленно поднялся на ноги. На мне не было ни царапинки. Я пружинисто попрыгал. Да я сейчас спокойно милю пробегу! Я вдохнул аромат дыма из каминов и приближающейся метели. И почти рассмеялся от радости: я каким-то чудом выжил!
Правда… это ведь невозможно.
Тогда где я?
Постепенно мои органы чувств исследовали окружающее пространство. Я стоял во дворе роскошного особняка, из тех, что красуются на Бикон-стрит, – восемь этажей подпирают зимнее небо, повсюду пафосный белый камень и декор из серого мрамора. Двойные двери из тёмного дерева окованы железом. И посередине каждой створки – дверной молоток в форме волчьей головы. В натуральную величину.
Волки… Что-то мне здесь уже не нравится.
Я оглянулся в поисках выхода на улицу, но никакого выхода не нашёл. У меня за спиной тянулась сплошная стена из белого камня футов пятнадцати в высоту. И так вдоль всего двора. Но это же странно: чтобы стена – и без ворот?
За стеной я видел не очень много, но было вполне очевидно, что это Бостон. Вон вдалеке торчат небоскрёбы района Даунтаун Кроссинг. Судя по всему, я на Бикон-стрит, между мной и небоскрёбами – парк Бостон Коммон. Но как меня сюда занесло?
В одном углу двора росла высокая берёза с чисто белой корой. Я подумал было влезть на неё и осмотреться, но оказалось, что нижние ветки слишком высоко. И тут до меня дошло, что ветки-то все в листве – немного странно для середины зимы. И ладно бы одно это: листья берёзы блестели, точно кто-то покрыл их краской из золота высшей пробы.
Возле дерева к стене была привинчена бронзовая табличка. Я сперва не обратил на неё внимания: такие памятные доски – у половины бостонских домов. Приглядевшись, я увидел, что надпись сделана на двух языках. Первый был древнескандинавский, я уже узнавал эти буквы. А второй – английский:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РОЩУ ГЛАСИР!
ПОПРОШАЙНИЧАТЬ И ПРАЗДНО ШАТАТЬСЯ ЗАПРЕЩАЕТСЯ.
СЛУЖБЫ ДОСТАВКИ ПРОСИМ ВХОДИТЬ ЧЕРЕЗ НИФЛЬХЕЙМ.

Как скажете… Хотя, пожалуй, на сегодня мой лимит чудес исчерпан. Надо валить отсюда. Перелезу через стену, выясню, что там с Блитцем и Хэртом и, возможно – если буду добрый, – с дядей Рэндольфом тоже. А после этого рвану автостопом в Гватемалу. С этим городом пора завязывать.
И тут деревянные двери со стоном раскрылись внутрь, и наружу выплеснулся ослепительный золотой свет.
На пороге стоял грузный дядька, одетый в форму швейцара: цилиндр, белые перчатки, тёмно-зелёный сюртук с фалдами. На лацкане был вышит вензель «ОВ». Но при всём при том дядька меньше всего напоминал швейцара. Бородавчатое лицо было всё в золе. Бороду он не стриг десятилетиями. Налитые кровью глаза выдавали в нем убийцу. И вдобавок на поясе у дядьки висел двулезвийный топор. На бейджике с именем значилось: «ХУНДИНГ, САКСОНИЯ, ЗАСЛУЖЕННЫЙ РАБОТНИК С 749 г. в. э.»
– П-пппростите, – пролепетал я. – Я… ммм… наверное, дверью ошибся.
Дядька нахмурился, прошаркал поближе и понюхал меня. От него самого разило скипидаром и горелым мясом.
– Дверью ошиблись, говорите? Ну, это вряд ли. Вам надо зарегистрироваться.
– Э-э-э… что?
– Вы же умерли, так? – сказал дядька. – Идёмте за мной. Я покажу, где регистрируют.

Глава 9. Ключ от мини-бара? Дайте два!

ЕСЛИ Я СКАЖУ, что внутри это место оказалось куда просторнее, чем снаружи, вы удивитесь? Не думаю.
Одно фойе потянуло бы на нехилые охотничьи угодья. Места тут было раза в два больше, чем особняк занимал снаружи. Целый акр деревянного пола покрывали шкуры разных экзотических зверей: зебр, львов и ещё какой-то сорокафутовой рептилии, которую я бы не хотел встретить живьём. У правой стены потрескивал камин размером со спальню. Перед ним на мягких кожаных диванах развалились несколько старшеклассников в пушистых зелёных банных халатах. Ребята смеялись и попивали что-то из серебряных кубков. Над каминной полкой нависала волчья голова.
«Опять двадцать пять! – мысленно проворчал я. – И тут волки».
Потолок подпирали грубо обтёсанные брёвна. Стропилами служили копья. На стенах сияли начищенные щиты. И казалось, всё излучает свет: тёплое золотое свечение резало глаза – как бывает, когда выйдешь летом в погожий день из тёмного кинозала.
Посреди фойе возвышался стенд с объявлением:

РАСПИСАНИЕ НА СЕГОДНЯ 
10.00, зал Осло – единоборство не на жизнь, а на смерть
11.00, зал Стокгольма – командные бои не на жизнь, а на смерть
12.00, трапезная – шведский стол не на жизнь, а на смерть
13.00, двор – всеобщая битва не на жизнь, а на смерть
16.00, зал Копенгагена – биркам-йога не на жизнь, а на смерть (просьба захватить свои коврики!)

Швейцар Хундинг сказал что-то, но в голове у меня уже так звенело, что я не расслышал:
– Простите, что вы сказали?
– Багаж, – повторил Хундинг. – У вас есть багаж?
– Э-э-э… – Я потянулся к лямке на плече. Похоже, мой рюкзак не пожелал воскресать вместе со мной. – Нет.
– Нынче все без багажа, – проворчал Хундинг. – Вам что, ничего не кладут в погребальный костёр?
– Куда не кладут?!
– Не суть. – Швейцар бросил хмурый взгляд в дальний угол фойе – там лежал корабль, перевёрнутый килем вверх. Он-то и служил стойкой администратора. – Полагаю, нынче и костры-то не в моде. Идёмте.
Человек за килем, видимо, стригся у того же парикмахера, что и Хундинг. Борода его была так огромна, что ей впору было присвоить почтовый индекс. Волосы напоминали натюрморт «Индейка врезалась в лобовое стекло». На нём был травянисто-зелёный костюм в тонкую полоску. На бейдже значилось: «ХЕЛЬГИ, УПРАВЛЯЮЩИЙ, ВОСТОЧНЫЙ ГОТЛАНД, ЗАСЛУЖЕННЫЙ РАБОТНИК С 749 г. в. э.»
– Добро пожаловать! – Хельги оторвался от монитора и взглянул на меня. – Хотите зарегистрироваться?
– Я…
– Заселение с пятнадцати ноль-ноль, – сообщил он. – Если вы скончались раньше, гарантировать, что ваш номер успели подготовить, не могу.
– Так давайте я снова оживу, – предложил я.
– Нет-нет. – Хельги постучал по клавиатуре. – А, вот и славно. – Он расплылся в широкой улыбке, демонстрируя все три (да-да, три!) зуба. – В рамках акции мы предоставим вам люкс.
Хундинг рядом со мной пробурчал сквозь зубы:
– Тоже мне акция. У нас кроме люксов ничего и нет.
– Хундинг… – угрожающим тоном произнёс управляющий.
– Виноват, сэр.
– Не вынуждай меня прибегнуть к палке.
Хундинг поморщился:
– Ни в коем случае, сэр.
Я посмотрел сначала на одного, потом на другого, сличая их бейджи.
– Так вы, получается, с одного года тут работаете? – заметил я. – А что значит «в. э.»?
– Всеобщая эра, – пояснил управляющий. – То, что у вас принято называть «новой эрой».
– А чем вам «новая» не нравится?
– Мы используем «всеобщая» из соображений толерантности. «Новая эра» всё-таки содержит намёк на отсчёт от Рождества Христова. А это травмирует психику Тора. Он всё ещё зол на Иисуса за то, что тот не принял его вызов на поединок.
– Чего-чего?
– Это неважно, – заявил Хельги. – Сколько вам ключей? Одного достаточно?
– Я так и не понял, где я. Если вы оба тут с семьсот сорок девятого года – так это больше тысячи лет.
– Ох, и не говорите, – вздохнул Хундинг.
– Но это же невозможно. И… вы сказали, что я умер. Но я не чувствую себя мёртвым. Как раз наоборот.
– Сэр, – терпеливо сказал Хундинг, – вам всё объяснят нынче же вечером на вечернем пиру. Там будут приветствовать новых гостей.
– Вальгалла. – Это слово всплыло из глубин памяти: полузабытая сказка, которую мама читала мне в детстве. – «ОВ» у вас на лацкане… «В» – это «Вальгалла»?
По глазам Хельги было видно, что терпение его на исходе:
– Да, сэр. Отель «Вальгалла». Мои поздравления. Вам выпала честь пировать в палатах Одина. Мне не терпится послушать повествование о вашем подвиге на сегодняшнем вечернем пиру.
У меня подогнулись коленки, и я облокотился на стойку, чтобы не упасть. До этого момента мне худо-бедно удавалось убедить себя, что это просто навороченный тематический отель и меня по ошибке приняли за здешнего гостя. Но теперь убеждения не срабатывали.
– Умер, – пролепетал я. – То есть вы утверждаете, что я по-настоящему… по-настоящему…
– Вот ключ от вашего номера. – Хельги вручил мне каменную плашку с руной из той же серии, что я видел в кабинете у Рэндольфа. – Ключ от мини-бара желаете?
– Э-э-э…
– Он желает ключ от мини-бара, – ответил за меня Хундинг. – Сынок, ты желаешь ключ от мини-бара, – сердечно прибавил он, переходя на «ты». – Потому что тебе тут жить долго.
– Насколько долго?
– Всегда, – сказал Хельги. – По крайней мере, до Рагнарёка. Хундинг проводит вас в номер. Приятной загробной жизни. Следующий!

Глава 10. А мой люкс вполне ничего!

Я НЕ ОЧЕНЬ ПОНИМАЛ, куда Хундинг меня ведёт. Было такое ощущение, будто меня раз пятьдесят покрутили, а потом втолкнули в круг. И сказали, что это прикольно.
Каждый новый зал казался громадней предыдущего. Большинство постояльцев отеля выглядели как старшеклассники, некоторые чуть постарше. Ребята и девчонки небольшими компаниями сидели, развалившись, возле каминов. Они болтали на разных языках, уплетали всякую всячину или играли в настольные игры вроде шахмат или «Эрудита». А иногда это были игры со всамделишными кинжалами или паяльными горелками. В боковых комнатах стояли бильярдные столы, машины для пинбола и другие старомодные игровые автоматы. А в одном месте я заметил какое-то приспособление, очень напоминающее «железную деву» из камеры пыток.
Среди гостей, разнося подносы с едой и напитками, сновали работники отеля в тёмно-зелёных рубашках. Насколько я успел разглядеть, все официантки были накачанными тётками-воительницами со щитами на спине и мечами или топорами на поясе. Довольно нестандартный подбор кадров для сферы услуг.
Одна тяжеловооружённая официантка прошествовала мимо меня с подносом дымящихся яичных рулетов. У меня в животе сразу заурчало.
– Как я могу быть голодным, если я умер? – спросил я Хундинга. – И вообще тут никто мёртвым не выглядит.
Хундинг в ответ пожал плечами:
– Видишь ли… Есть мёртвые – и есть мёртвые. Ты лучше воспринимай Вальгаллу как своего рода… апгрейд. Ты теперь один из эйнхериев.
Он произнёс это слово как «ин-ХЕРЬЕВ».
– Один из эйнхериев, – повторил я. – И вовсе даже язык ломать не надо.
– Вот-вот. В единственном числе – «эйнхерий». – У него это прозвучало как «ин-ХЕРЬ». – Один избрал нас воинами своего извечного войска. Слово «эйнхерий» часто переводят как «одинокий воин», но это не вполне отражает суть. Это скорее… «бессменный воин». Тот, кто храбро сражался при жизни и снова храбро сразится, когда пробьёт час Гибели Богов. Берегись!
– Богов?
– Нет, копья!
Хундинг толкнул меня на пол, и мимо нас просвистело копьё. Оно пронзило парня, сидевшего на ближайшем диване, убив его наповал. Напитки, игральные кости, деньги для «Монополии» разлетелись во все стороны. Ребята, с которыми играл убитый, повскакивали на ноги – вид у них был слегка раздосадованный. Все смотрели в ту сторону, откуда прилетело копьё.
– Я всё видел, Джон Карающая Рука! – взревел Хундинг. – В гостиной пронзание запрещено!
Из бильярдной раздался смех, и кто-то что-то сказал… по-шведски? В любом случае голос прозвучал не слишком покаянно.
– Ну ладно. – Хундинг как ни в чём не бывало двинулся дальше. – Лифт вон, уже совсем рядом.
– Погодите! – запротестовал я. – Тут человека проткнули копьём. И вы даже ничего не предпримете?
– О, волки всё приберут.
У меня пульс участился вдвое:
– Волки?!
И правда, пока игроки в «Монополию» собирали разбросанные карточки, в гостиную запрыгнула парочка серых волков. Они сцапали покойника за ноги и куда-то поволокли. Копьё так и осталось торчать в его груди. Кровавый след таял на глазах. Дыра в обивке дивана затянулась сама собой.
А я съёжился за ближайшим фикусом в кадке. Пускай все ржут, мне плевать. Мой страх сильнее меня. У этих волков глаза, конечно, не горят синим огнём, как у тех, что напали на маму, но в качестве символа загробного мира я бы предпочёл тушканчика.
– А разве убивать не запрещено законом? – пропищал я из-за кадки.
Хундинг поднял кустистые брови:
– Это же вроде как для потехи, сынок. К ужину убитый будет как новенький. – С этими словами Хундинг вытянул меня из убежища. – Идём-ка.
Я не успел расспросить подробнее, что это за «потеха» такая, потому что мы пришли к лифту. Вместо дверей у него была решётка из копий, а саму кабинку внахлёст увешивали щиты. Кнопок оказалось столько, что панель тянулась от пола до потолка. На верхней кнопке значилась цифра 540. Но Хундинг нажал на 19.
– Как это: в таком доме – и пятьсот сорок этажей? – удивился я. – Это должно быть самое высокое здание в мире.
– Если бы оно стояло в одном мире, то и было бы самым высоким. Но это здание соединяет все Девять миров. Ты зашёл через Мидгард. Как и большинство смертных.
«Мидгард»… Я смутно припоминал, что викинги будто бы верили в существование девяти различных миров. И Рэндольф тоже сказал это слово – «миры». Но слишком уж давно мама читала мне на ночь скандинавские мифы.
– То есть через мир людей.
– Точно. – Хундинг набрал в грудь побольше воздуха и изрёк:

Пять сотен дверей 
и сорок ещё 
в Вальгалле, верно; 
восемьсот воинов 
выйдут из каждой 
для схватки с Волком .

Он широко ухмыльнулся:
– Нам неведомо, когда и где начнётся наш бой.
– А он часто начинается? В смысле, бой?
– Ни разу. Однако… он может начаться в любой момент. Я, признаться, жду не дождусь! Тогда Хельги наконец отступится от меня и перестанет наказывать!
– Управляющий? А за что он вас наказывает?
Хундинг заметно приуныл:
– Долгая история. Мы с ним… – В этот момент дверь-решётка свернулась. – Да ерунда это всё. – Хундинг хлопнул меня по спине. – Тебе понравится девятнадцатый этаж. Соседи что надо!
Я всегда считал, что коридоры в отелях тёмные, депрессивные и вселяют клаустрофобию. Девятнадцатый этаж? Не так и высоко. Сводчатый потолок высотой футов двадцать вместо балок поддерживали – ну же, угадайте! – конечно, копья. Прямо не отель, а оптовый склад копий. Факелы, вставленные в железные петли, горели, но не чадили, а бросали тёплый оранжевый отсвет на стены, увешанные мечами, щитами и шпалерами. Просторный коридор сгодился бы для игры в футбол по всем правилам. Ковёр кроваво-красного цвета украшали узоры из ветвей деревьев, как бы колышущихся на ветру.
Двери номеров располагались где-то в полусотне футов друг от друга. Все были сколочены из грубо отёсанных дубовых досок и окованы железом. Никаких замков или дверных ручек я не заметил. В середине каждой двери виднелась круглая железная пластина величиной с тарелку – на ней стояло имя в окружении викингских рун.
Первая табличка гласила: «ХАФБОРН ГУНДЕРСОН». Из-за двери слышались крики и лязг металла, как будто там в самом разгаре была схватка на мечах.
На следующей двери значилось: «МЭЛЛОРИ КИН». Из-за этой двери не доносилось ни звука.
Затем: «ТОМАС ДЖЕФФЕРСОН-МЛ». В номере раздавались хлопки выстрелов. Правда, это больше походило на видеоигру, чем на настоящую перестрелку. (Да, если что – я слышал и то и другое.)
Четвёртая дверь была помечена косым крестом: Х. Перед дверью стояла ресторанная тележка с серебряным подносом. На подносе лежала отрубленная свиная голова.
Не подумайте, я отнюдь не гурман. Я ведь жил на улице, а там выбирать не приходилось. Но свиные головы – это, пожалуй, даже для меня чересчур.
Мы почти дошли до перекладины Т-образного коридора – и тут из-за угла выпорхнула большая чёрная птица. Она мелькнула мимо, едва не оттяпав мне ухо. Я проводил птицу взглядом – это оказался ворон с блокнотом и ручкой в когтях.
– Что это было? – спросил я.
– Ворон, – объяснил Хундинг.
Обожаю исчерпывающие ответы.
Наконец мы остановились возле двери с табличкой «МАГНУС ЧЕЙЗ».
При виде моего имени, выбитого на металле в компании скандинавских рун, меня пробрала дрожь. Робкая надежда, что это какая-то ошибка, розыгрыш на день рождения или вселенская неразбериха, развеялась в пух и прах. Меня ждали в этом отеле. Они даже имя не перепутали – одно это о многом говорит.
Между прочим, «Магнус» означает «великий». Мама назвала меня так потому, что наша семья миллион лет назад произошла от каких-то там шведских королей. Ну, и ещё мама говорила, что назвала меня так потому, что я самое великое чудо в её жизни. Раз, два, три: ЫЫЫЫЫ. Ужас, до чего неудобное оказалось имечко. Все всё время норовили написать «Мангус» – мол, это почти что «мангуст». Я поправлял: нет же, не Мангус, а Ма-гнус. На «ГНУС» заканчивается. В этом месте люди озадаченно хлопали на меня глазами.
Но так или иначе на двери стояло моё имя. Сейчас я её открою – и готово дело: я здешний постоялец. До самой Гибели Богов, если управляющий не соврал.
– Давай. – Хундинг кивнул на рунную плашку у меня в руке. Руна напоминала знак бесконечности или перевёрнутые песочные часы:

– Это «дагаз», – пояснил Хундинг. – Ничего страшного. Символизирует новые начинания, перемены. И открывает твою дверь. Войти сможешь только ты.
Я сглотнул комок в горле:
– А что, если, к примеру, кто-то из персонала захочет попасть в номер?
– О, у нас свои служебные ключи. – И Хундинг похлопал по топору у себя на поясе. Я так и не понял, прикалывается он или нет.
Я поднял рунный камешек. Мне совершенно не хотелось использовать его по назначению. Однако ещё меньше хотелось торчать в коридоре, где есть риск, что тебя пронзит случайное копьё или в тебя врежется ворон, который тут же слиняет с места происшествия. Я безотчётно коснулся руной изображения «дагаз» на двери. Рунный круг вспыхнул зелёным. Дверь распахнулась.
Я шагнул в номер – и челюсть моя грянулась об пол.
Этот самый люкс был прекраснее всех мест, где я когда-либо жил и когда-либо бывал. Включая особняк дяди Рэндольфа.
Словно в полусне, я прошёл на середину люкса – там был открытый атриум. Мои ботинки утонули в густой зелёной траве. Четыре больших дуба обрамляли сад, как колонны. Их нижние ветви тянулись вдоль потолка, обвивая стропила. Верхние уходили в небо и сплетались причудливым кружевом. Лицо мне согревало солнце. По комнате гулял приятный ветерок, приносивший запах жасмина.
– Как… – Я изумлённо уставился на Хундинга. – Над нами же сотни этажей, а тут небо. И сейчас середина зимы. Почему так тепло и солнечно?
Хундинг пожал плечами:
– Да как сказать… Магия. Но это же твоя жизнь после смерти, сынок. Тебе ж полагаются какие-то бонусы, а?
Бонусы? Ну, не знаю. Вряд ли я достоин таких вот бонусов.
Я медленно повернулся и оглядел свой номер. Планировка у него была крестообразная: от центрального атриума расходились четыре луча. Причём каждый луч был просторнее, чем моя прежняя квартира. Одна часть – это прихожая, в которую мы попали, когда вошли. Вторая – спальня с кроватью королевского размера. Огромная, но при этом скромно обставленная и без наворотов. На кровати – бежевое одеяло и мягкие с виду подушки. На бежевых стенах не висит ни картин, ни зеркал – вообще никаких украшений. И спальню можно занавесить тяжёлыми коричневыми шторами.
Когда я был маленький, мама всегда старалась оформить мою спальню как можно проще, без всяких прибамбасов. А то мне трудно засыпалось в помещении, если меня что-то отвлекало или туда проникал хоть какой-нибудь свет. И глядя на эту спальню, я подумал, что кто-то словно покопался в моих мыслях и выудил оттуда ровно то, что мне нужно для комфорта.
Слева располагались гардеробная и ванная, выложенные кафелем моих любимых цветов – чёрного и бежевого. Бонусы включали также сауну, джакузи, душевую кабину и ночной горшок. (Насчёт ночного горшка – это я пошутил. Там был знатный унитаз, почти настоящий трон. Самое то для заслуженного павшего воина.)
А в четвёртом луче была полностью оборудованная кухня плюс гостиная. В гостиной у стены разместился большой кожаный диван, а перед ним висела плазменная панель. И в шкафчике для дисков обнаружилось шесть игровых систем. Или около того. На другой стороне гостиной потрескивал камин. Перед ним стояли два глубоких кресла и книжный шкаф.
Читать я люблю. Я в этом смысле немного странный. Даже когда я бросил школу, всё равно частенько захаживал в Публичную библиотеку Бостона – просто чтобы почитать что-нибудь и заодно побыть в безопасности и тепле. Все эти два года я тосковал по своим книжкам. И не надеялся, что у меня снова будет книжный шкаф.
Я подошёл к шкафу, чтобы изучить названия книг. И тут заметил на каминной полке фото в серебряной рамке.
По моему пищеводу словно поднялся гелиевый пузырь.
– Не может быть…
Я схватил снимок. На фотографии был я, восьмилетний, и мама – мы вместе на вершине горы Вашингтон в Нью-Гемпшире. Это был один из лучших походов в моей жизни. Мы попросили смотрителя парка нас сфоткать. На снимке я улыбался (сейчас со мной это бывает не часто), показывая дырку на месте двух передних зубов. Мама стояла на коленях за моей спиной, обхватив меня за грудь: вокруг зелёных глаз собрались морщинки, веснушки потемнели на солнце, а светлые волосы растрепал ветер.
– Но это же невозможно… – пролепетал я. – У нас была только одна фотография. И она сгорела при пожаре… – Я обернулся к Хундингу. Тот утирал слёзы. – Ой, что с вами?
Хундинг прокашлялся:
– Ничего-ничего! Всё в порядке. Отель рад предоставить вам сувениры в память о прежней жизни. Фотографии… – Из-за бороды было не разглядеть, но, кажется, у него дрожали губы. – Когда я умер, фотографий ещё не было. А ты… Тебе повезло.
Мне уже сто лет никто не говорил «Тебе повезло». И сама эта мысль вышибла меня из оцепенения. Я два года живу без мамы. Я умер, или меня апгрейдили, всего несколько часов назад. А этот коридорный из Саксонии тут с 749 г. в. э. Или н. э., неважно. Интересно, а он-то как умер? И какая у него была семья? Прошло двенадцать веков, а он всё ещё слезу пускает от тоски по близким. По-моему, если у человека такая загробная жизнь, то с ним обошлись довольно жестоко.
Хундинг расправил плечи и вытер нос:
– Довольно об этом! Будут вопросы – звони на стойку регистрации. Скорее бы вечерняя трапеза! Не терпится послушать о твоих достославных подвигах.
– Моих… достославных подвигах?
– О, не скромничай. Ты бы не очутился тут, не соверши ты что-нибудь героическое.
– Но…
– Было честью служить вам, сэр, и добро пожаловать в отель «Вальгалла». – И он протянул ладонь. Я не сразу сообразил, что он, должно быть, намекает на чаевые.
– Ох, я… – Я зашарил в карманах куртки, правда, без особых ожиданий. Но там обнаружилась плитка шоколада, которую я стырил у дяди Рэндольфа. И она каким-то чудом уцелела во время путешествия на тот свет. Я вручил её Хундингу. – Простите, у меня только это.
Глаза у Хундинга сделались размером с подставку для стакана:
– Боги Асгарда! Спасибо, сынок! – Он понюхал шоколад, держа его с благоговением, как чашу для причастия. – Ух ты! Короче, если что понадобится, дай мне знать. И зови меня на «ты», без всяких церемоний. Твоя валькирия придёт за тобой перед самым пиром. Ух ты!
– Моя валькирия? Но у меня нет валькирии.
Хундинг рассмеялся, не сводя взгляда с шоколадной плитки:
– Будь у меня твоя валькирия, я бы сказал то же самое. Бедовая девица!
– В смысле?
– До вечера, сынок! – Хундинг уже шагал к двери. – Мне надо кое-что съесть… То есть сделать. Постарайся не убиться до пира!

Глава 11. Приятно познакомиться. Придушу-ка я тебя по такому случаю

Я БУХНУЛСЯ НА ТРАВУ. Я лежал и смотрел на голубое небо в просветах зелёных крон. И мне было трудно дышать. Приступов астмы у меня уже несколько лет не случалось, но я прекрасно помнил, как мама держала меня, пока я хрипел, а мою грудь словно стягивал невидимый ремень. Вы, наверное, удивитесь: а зачем же мама таскала меня во все эти горные походы и заставляла ночевать в палатках, если у меня астма? Но мне как раз помогало быть на воздухе.
Поэтому я лежал посреди атриума, вдыхал свежий воздух и надеялся, что лёгкие мало-помалу придут в норму.
К сожалению, я был почти уверен, что никакой это не приступ астмы, а самый настоящий нервный срыв. И причина даже не в том, что я умер, а потом завис в каком-то чудесатом викингском раю, где принято заказывать в номер свиные головы и протыкать друг дружку копьём в гостиных. Я до сих пор вёл такую жизнь, что и это бы запросто переварил. Хотя, конечно, надо умудриться угодить в Вальгаллу точнёхонько на шестнадцатый день рождения. Повезло так повезло.
На самом деле подкосило меня не это. А то, что впервые со дня маминой смерти я оказался в приятном и безопасном (вроде бы) месте – и к тому же остался наедине с собой. Прежде такого не бывало ни в ночлежках, ни в местах, где разливают бесплатный суп, ни на крышах, ни в спальном мешке под мостом. Я всегда спал вполглаза. Всегда был начеку. А тут у меня появилась возможность поразмышлять.
Лучше бы не появлялась.
Прежде я не мог позволить себе такую роскошь, как горевать по маме. У меня не было времени посидеть и пожалеть себя. В каком-то смысле это оказалось к лучшему и помогло мне так же, как помогали мамины уроки выживания: мама научила меня ориентироваться на местности, ставить палатку и разводить огонь.
Все эти наши вылазки – в парки, в горы, на озёра. Пока мамина старенькая помятая «Субару» ещё пыхтела, мы каждые выходные выезжали за город, неутомимо исследуя разные укромные закоулки.
– Куда мы бежим? – спросил я её как-то в пятницу, за несколько месяцев до её гибели. Я злился. Мне в кои-то веки хотелось никуда не ехать и поваляться дома. И я не понимал, почему ей всё время надо собирать вещи и куда-то мчаться.
Мама тогда улыбнулась, но как-то озабоченно. Довольно необычно для неё. «Нужно с толком использовать всё наше время, Магнус».
Значит, мама намеренно готовила меня к выживанию в одиночестве? Как будто догадывалась, что с ней произойдёт… Но это же невозможно. А возможно, чтобы моим отцом было скандинавский бог?
Дышал я всё ещё прерывисто, но встал и решился походить по своему новому жилищу. Восьмилетний всклокоченный Магнус улыбался мне с каминной полки во весь щербатый рот. Эх, Магнус, бестолковый ты ещё пока. Что имеешь – не ценишь.
Я изучил книжные полки – сплошь фэнтези и хоррор, которые я взахлёб читал, когда был помладше: Стивен Кинг, Даррен Шэн, Нил Шустерман, Майкл Грант, Джо Хилл. И мои любимые комиксы: «Скотт Пилигрим», «Песочный человек», «Хранители», «Сага». Плюс ещё куча книжек, которые я собирался почитать в библиотеке. (Кстати, ценная информация для бездомных: библиотеки – надёжные прибежища. Там есть туалеты. И оттуда никто не станет выгонять ребёнка, если от него не несёт за милю и если он ведёт себя прилично.)
Я выудил с полки детскую книжку – скандинавские мифы, которые мама читала мне в детстве. Внутри оказались незамысловатые картинки с улыбчиво-довольными скандинавскими богами, радугами, цветами и блондинистыми красотками. И текст из серии «Боги жили в чудесном красивом мире!». Ни слова ни про Сурта по прозвищу Чёрный, который плавит детские коляски и швыряется раскалённым асфальтом, ни про волков, которые нападают на чьих-то мам и взрывают квартиры. Вот тут-то я и психанул.
На кофейном столике лежала книга в кожаном переплёте, на которой было написано «К УСЛУГАМ ГОСТЕЙ». Я пролистал её. Одно только меню занимало десять страниц. Список ТВ-каналов казался нескончаемым, а карта отеля очень уж затейливо ветвилась на разные ходы и помещения. Короче говоря, смысла в этой книжке было ровно ноль. Тут отсутствовало главное – аварийный выход с пометкой «В ПРОШЛУЮ ЖИЗНЬ».
И я швырнул книжку в горящий камин.
Едва она сгорела, как на столике появилась новая. Вот же дурацкий волшебный отель! Даже испортить ничего не дадут!
Я совсем рассвирепел и толкнул диван. Не ожидал, что толчок получится таким мощным: диван кубарем прокатился через гостиную и врезался в дальнюю стену.
Я обозревал следы разрушений: разбросанные как попало подушки, перевёрнутый диван, разбитую штукатурку и отпечаток от кожаной обивки, проехавшейся по стене. И как я исхитрился такое натворить?!
Диван не встал сам собой на место. Он лежал там, куда я его отбросил. Ярость схлынула. Ну вот, теперь, выходит, я просто прибавил работы какому-нибудь бедолаге служащему вроде Хундинга. Молодец, Магнус.
Я походил туда-сюда, размышляя о тёмном огненном чуваке на мосту. Зачем ему понадобился меч? Хорошо бы Сурт погиб вместе со мной – и желательно погиб по-настоящему, без моих бонусов. И главное, чтобы Блитц с Хэртом уцелели (ну, так и быть: пускай и Рэндольф заодно с ними).
А сам меч… Кстати, а где он? Снова покоится на дне реки? Вальгалла воскресила меня с плиткой шоколада в кармане, но без меча в руке. Что-то тут не стыкуется.
По мифам, в Вальгаллу попадали павшие в бою герои – это я помнил. Но из меня-то какой герой? Мне наподдали под зад и выжгли кишки куском асфальта. Да, я проткнул Сурта мечом и утянул его за собой – иными словами, погиб продуктивно. Это и называется пасть смертью храбрых? Что-то я сомневаюсь.
И тут меня осенило.
Мысль огрела меня как кувалдой по голове.
Мама… Если кто и пал смертью храбрых, так это она. Она же спасала меня от…
Раздался стук в дверь.
Дверь распахнулась, и в мой номер вошла девушка… та самая, что кружила надо мной во время битвы, а потом несла меня через серую пустоту.
Она где-то оставила свой шлем, кольчугу и сияющее копьё. Зелёный платок больше не покрывал голову: девушка обмотала им шею, и длинные каштановые пряди свободно струились у неё по плечам. Воротник и манжеты белого платья украшал вышитый узор из рун. С золотистого пояса свисала связка древних ключей и однолезвийный топор. Она бы сошла за подружку невесты на свадьбе из видеоигры «Мортал комбат».
Гостье бросился в глаза перевёрнутый диван:
– Мебель оскорбила твой взор?
– Ты настоящая, – заметил я.
Девушка похлопала себя по рукам:
– Вроде да.
– Моя мать, – сказал я.
– Нет, – ответила она. – Я не твоя мать.
– Я хотел спросить: она тут, в Вальгалле?
Девушка сочувственно поджала губы. Глядя куда-то за моё плечо, она заговорила, тщательно подбирая слова:
– Я сожалею. Натали Чейз нет среди избранных.
– Но она была храбрая. И она пожертвовала собой ради меня.
– Я верю. – Девушка пристально изучала кольцо, на котором висели ключи. – Но будь она здесь, я бы знала. Нам, валькириям, разрешено забирать не всех, кто гибнет как герой. Есть… много разных нюансов. И много разных загробных миров.
– Тогда где она? Я тоже хочу туда! Я никакой не герой!
При этих словах девушка метнулась ко мне и толкнула меня к стене – так же играючи, как я через всю гостиную швырнул диван. Она надавила предплечьем мне на горло.
– Не говори так, – прошипела девушка. – НЕ-ГО-ВО-РИ-ТАК! Особенно на сегодняшнем пиру.
От её дыхания веяло мятой. Глаза у неё были яркие и тёмные одновременно. У мамы была такая окаменелость, называлась аммонит: поперечный разрез ископаемого моллюска, вроде наутилуса, с закрученной раковиной. Так вот, этот аммонит светился изнутри, точно вобрал в себя память миллионов лет, пока лежал под землёй. И у девушки глаза сияли таким же светом.
– Ты не понимаешь, – прохрипел я. – Я должен…
Она ещё сильнее надавила мне на трахею:
– Чего, по-твоему, я не понимаю? Каково это – потерять мать? Или когда тебя судят не по справедливости? Или когда ты в малоприятном месте и с малоприятными типами?
Я не знал, что ей на всё это ответить, тем более что и дышал-то с трудом.
Она отступила. Я стал хватать воздух ртом и кашлять, а валькирия принялась с отсутствующим видом мерить шагами прихожую. Топор и связка ключей покачивались у неё на поясе.
Я потёр пострадавшую шею.
«Дурак ты, Магнус, – мысленно обругал я себя. – Это новое место: изучи правила».
Нельзя начинать с нытья и требований. Надо было придержать вопрос о маме. Если она и впрямь тут, рано или поздно я это выясню. А пока что отель «Вальгалла» – неизведанная территория. Как незнакомая ночлежка для молодёжи, или новый палаточный лагерь для бездомных, или очередная церковная крипта, где наливают дармовой суп. У каждого места свои правила. Сперва надо понять, кто тут главный, кто за кем стоит в иерархии и за что я могу огрести. Нужно выживать… даже если ты уже умер.
– Извини, – сказал я. В горле у меня першило, как если бы я проглотил зубастого и когтистого грызуна. – Но какая тебе разница – герой я или нет?
Она хлопнула себя по лбу:
– О-о, а ты сам-то не врубаешься? Кто тебя сюда притащил? Я. О чьей карьере речь? О моей. Ещё один прокол – и… – Тут она спохватилась. – Ладно, проехали. Когда тебя представят, делай, что я скажу. Рот держи на замке, кивай и старайся выглядеть по-геройски. Не заставляй меня жалеть, что я приволокла тебя сюда.
– Хорошо. Но, на минуточку: я не просил меня сюда приволакивать.
– Одинов глаз! Ты же у-ми-рал! Другие варианты – это Хельхейм, или Гиннунгагап, или… – Её передёрнуло. – Короче, имей в виду: есть загробные местечки куда хуже Вальгаллы. Я видела, что ты делал на мосту. Сознаёшь ты это или нет, ты действовал как герой. Ты пожертвовал собой во имя спасения многих людей. – Она меня вроде как хвалила, но таким тоном, будто обзывала последним идиотом. Она прошагала ко мне и упёрла мне палец в грудь: – У тебя есть потенциал, Магнус Чейз. И не вздумай доказывать, что я не права – или…
Внезапно динамики на стене разразились оглушительным трубным гласом. Даже снимок на каминной полке подпрыгнул.
– Это что? – осведомился я. – Воздушная тревога?
– Это зовут на ужин. На пир. – Девушка расправила плечи, глубоко вдохнула и протянула мне руку. – Давай попробуем сначала. Привет, я Самира аль Аббас.
Я моргнул:
– Ты не обижайся, но имя у тебя не то чтобы викингское.
Девушка натянуто улыбнулась:
– Можешь звать меня Сэм. Меня все так зовут. Я буду твоей валькирией на сегодняшнем пиру. Рада познакомиться по-настоящему. – Сэм сжала мне руку так, что кости пальцев хрустнули. – А сейчас я сопровожу тебя в зал. – Она выдавила улыбку. – И смотри, чтобы мне из-за тебя краснеть не пришлось. А то я тебя первая убью.

Глава 12. Ладно хоть к козе не приставили

В КОРИДОРЕ УЖЕ НАЧАЛИ СОБИРАТЬСЯ мои соседи. Томас Джефферсон-младший оказался долговязым парнем примерно моих лет, с короткими курчавыми волосами. Он был в синем шерстяном мундире с медными пуговицами и нашивками на рукаве, а за плечом у него висела винтовка. Форма Гражданской войны, догадался я.
Увидев меня, Томас Джефферсон-младший приветливо кивнул:
– Как поживаешь?
– Ну… собственно, никак, – ответил я. – Я же типа умер.
Он рассмеялся:
– Ага. Потом привыкнешь. Зови меня Ти Джей.
– А я Магнус.
– Идём. – Сэм уже тащила меня вперёд.
Мы прошли мимо девушки, которая, вероятно, была моей соседкой, Мэллори Кин. Мэллори являлась обладательницей копны вьющихся рыжих волос, зелёных глаз и зазубренного кинжала, которым она потрясала перед лицом парня, стоящего возле двери со знаком Х. Росту в парне было шесть футов семь дюймов, не меньше.
– Опять эта свиная башка? – вопрошала Мэллори с еле заметным ирландским акцентом. – Икс, думаешь мне охота смотреть на отрубленную голову всякий раз, как я выхожу за порог?
– Я больше съесть не мог, – рокотал в ответ Икс. – Свиная башка ко мне в холодильник не влезает.
Вот честно, я с таким детиной поостерёгся бы спорить. Этот Икс смахивал на взрывозащитный контейнер. С помощью Икса вы запросто обезвредите гранату – если попросите парня её проглотить. Его кожа цвета акульего брюха была усеяна бородавками, по всему телу вздымались волны мускулов, а лицо испещряли шрамы – настолько многочисленные, что я бы затруднился показать, где у него нос.
Мы прошли мимо: Мэллори и Икс, поглощённые спором, нас даже не заметили.
Когда мы удалились на порядочное расстояние, я спросил Сэм:
– А что за бугай такой серокожий?
Сэм прижала палец к губам:
– Икс – полутролль. И он немножко переживает из-за этого.
– Полутролль? То есть такие бывают?
– Естественно. И у него такое же право жить тут, как у тебя.
– Да я разве против? Я просто спросил.
Видимо, тут кроется какая-то история. Иначе бы она так не огрызалась.
Мы как раз проходили мимо двери с табличкой «ХАФБОРН ГУНДЕРСОН», и тут в дубовую доску изнутри врубился топор. В номере послышался приглушённый смех.
Сэм настойчиво вела меня к лифту. Она отпихнула ещё нескольких эйнхериев, пытавшихся войти в ту же кабину:
– На другом езжайте, ребята.
Решётка из копий замкнулась. Сэм вставила один из своих ключей в заюзанную скважину на панели, надавила на красную руну, и лифт поехал вниз.
– Я тебя в трапезный зал приведу немного пораньше, до того как откроются главные двери. Чтобы ты немного освоился с обстановкой.
– Ну… да. Спасибо.
С потолка лилась нордическая лёгкая музыка.
«Поздравляю, Магнус! – подумал я. – Добро пожаловать в воинский рай, где ты всегда сможешь услышать Фрэнка Синатру на норвежском языке!»
Надо бы поддержать разговор, но как-нибудь так, чтобы Сэм не расплющила мне трахею.
– Значит… На девятнадцатом этаже все как будто моего возраста, – заметил я. – Или… нашего возраста. В Вальгаллу только тинейджеров берут?
Сэм покачала головой:
– Эйнхериев разделяют на группы по возрасту на момент гибели. Ты в молодёжной группе, там народ до девятнадцати лет. С двумя другими группами – со взрослыми и пожилыми – вы почти не пересекаетесь. Так оно лучше. Взрослые… ну, они не принимают подростков всерьёз, даже если подростки живут тут на сотни лет дольше.
– Как везде, – кивнул я.
– А с пожилыми воинами трудновато поладить. Представь себе дом престарелых, где живут реально лютые стариканы.
– Ага, бывают такие ночлежки.
– Ночлежки?
– Проехали. А ты, значит, валькирия. Ты сюда всех понавыбирала.
– Точно, – ответила Сэм. – Я одна – прямо всех поголовно.
– Ха-ха. Ну, ты поняла, о чём я. Не всех, конечно, и не ты одна. У вас тут… как это… сестринство или что-то такое.
– Вот именно. Валькирии ответственны за выбор эйнхериев. Каждый здесь, в Вальгалле, когда-то пал геройской смертью. Путь в Вальгаллу открыт лишь тем, кто исполнен воинской чести или же ведёт происхождение от скандинавских богов.
Мне вспомнились слова дяди Рэндольфа о том, что меч – это моё наследие.
– Происхождение от богов… Это когда бог доводится отцом, например?
Я опасался, что Сэм поднимет меня на смех, но она лишь мрачно кивнула:
– Многие эйнхерии – полубоги. Но многие – обычные смертные. Для Вальгаллы избирают не за происхождение, а за мужество и честь. По крайней мере, так это должно быть…
Я не понял – она сказала это мечтательно или обиженно.
– А ты? – спросил я. – Как ты стала валькирией? Ты тоже пала благородной смертью?
Сэм рассмеялась:
– Нет пока. Я ещё среди живых.
– И как это у тебя получается?
– Ну, это типа двойная жизнь. Сегодня вечером я сопровождаю тебя на пир. Потом сломя голову мчусь домой доделывать домашку по матанализу.
– Что, серьёзно?
– С матанализом не до шуток!
Дверь лифта открылась. Перед нами простирался зал размером со стадион.
У меня отвисла челюсть:
– Офигеть…
– Добро пожаловать в Трапезную Павших Героев! – провозгласила Сэм.
Сверху вниз изогнутыми ярусами, как на стадионе, спускались длинные столы. В самом центре зала вместо баскетбольной площадки росло дерево – выше Статуи Свободы. До нижних веток было, наверное, футов сто. А крона раскинулась над всем залом, врастая в своды, пробиваясь через обширное отверстие в потолке. Над кроной сверкали звёзды.
Первый мой вопрос, наверное, был не самый глубокомысленный из возможных:
– А почему на дереве коза?
В действительности козой дело не ограничивалось. Между ветвей шастало всякое-разное зверьё, причём я и определить-то мог далеко не всех. Но по нижним веткам, раскачивая их туда-сюда, бродил вполне узнаваемый зверь – жирная косматая коза. Из её раздутого вымени, как из прохудившегося душа, капало молоко.
Под козой четверо дюжих воинов таскали на плечах здоровенный золотой чан. Чан крепился на шестах, и ребята метались в разные стороны, силясь очутиться прямо под козой и поймать в ведро капли молока. Судя по тому, какие они были мокрые, промахивались они частенько.
– Козу зовут Хейдрун. Из её молока варят мёд Вальгаллы. Вкуснятина. Сам попробуешь.
– А что за парни за ней бегают?
– Да, работёнка у них так себе. Не безобразничай, а то и тебя по козе дежурить отправят.
– Э-э-э… А никак нельзя… ну, скажем, спустить козу вниз?
– Она свободная коза на свободном выпасе. К тому же такой мёд вкуснее.
– Ну да, ясное дело, – покивал я. – А другие животные? Я вижу, там белки, и опоссумы, и…
– …и сумчатые летяги, и ленивцы, – подхватила Сэм. – Они ничего, миленькие.
– Ага. Но вы же тут едите. Это же негигиенично, наверное. У зверья какашки и всё такое…
– Животные на Дереве Лерад очень хорошо воспитаны.
– Дерево Ле-е-рад? У дерева что, есть имя?
– У всех важных вещей есть имена. – Сэм нахмурилась. – Напомни: как тебя зовут?
– Очень смешно.
– Некоторые из животных бессмертны, и у них свои особые задачи. Где-то ходит олень по имени Эйктюрнир, сейчас его не видно. Мы его для краткости зовём Эйк. Видишь вон тот водопад?
Ещё бы я его не видел! По трещинам в коре откуда-то свысока сбегали ручьи. Они сливались в мощный поток, и водопад ревущей стеной низвергался с ветки в озеро, раскинувшееся между двумя корнями. По площади этот водоём мог бы потягаться с олимпийским плавательным бассейном.
– У оленя из рогов непрерывно течёт вода, – пояснила Сэм. – Она стекает по ветвям прямо в озеро, а из него уходит под землю. Воды этого озера питают все реки земли.
– В смысле… Вся вода течёт из оленьих рогов? Меня, помнится, чему-то другому учили на естествознании.
– Нет, конечно, не вся вода течёт из Эйковых рогов. Есть ещё тающие снега, дожди, всякие загрязнители. Плюс ещё капелька фторидов и слюны ётунов.
– Ётунов?
– Ну, великанов.
Валькирия вроде не шутила, хотя по ней точно не скажешь. Вроде улыбалась, но как-то натянуто. Глаза беспокойно бегали, губы она поджала – то ли чтобы не прыснуть со смеху, то ли в ожидании нападения. Она бы отлично вписалась в какое-нибудь стендап-шоу. Только лучше бы без топора. И черты её лица почему-то казались знакомыми: линия носа, изгиб подбородка, еле различимые рыжие и золотистые прядки в каштановых волосах.
– А мы с тобой раньше не встречались? – спросил я. – Ну, до того… как ты избрала мою душу для Вальгаллы.
– Очень сомневаюсь, – ответила она.
– Но ты же смертная? Из Бостона?
– Из Дорчестера. Я учусь в Королевской академии, на втором курсе. Живу с бабушкой и дедушкой и по большей части занята изобретением уловок, чтобы никто не узнал о моей валькирийской жизни. Сегодня, например, Джид и Биби думают, что я помогаю группе школьников с математикой. Есть ещё вопросы? – Её взгляд при этом отчётливо сигналил прямо противоположное: о личном больше ни слова.
Почему, интересно, она живёт с бабушкой и дедушкой? Сэм знает, каково это – потерять мать, так она сказала.
– Вопросов больше нет, – объявил я. – У меня и так голова вот-вот взорвётся.
– Вот грязища будет, – хмыкнула Сэм. – Давай-ка лучше найдём тебе место, пока…
По периметру зала распахнулись сотни дверей. Воинство Вальгаллы начало вваливаться в трапезную.
– Ужин подан, – сказала Сэм.

Глава 13. Злополучный конец Фила-картошки

НАС СМЕЛО ЦУНАМИ из оголодавших воинов. Людские потоки лились со всех сторон: эйнхерии с толкотнёй, шутками и хохотом рассаживались по местам.
– Держись, – приказала Сэм. Она обхватила моё запястье и взмыла вверх в питер-пэновском стиле.
– Предупреждать надо! – взвыл я.
– Я же сказала: держись.
Мы скользили над головами воинов. На нас никто не обращал особого внимания, если не считать того парня, которого я нечаянно пнул в лицо. Мимо сновали другие валькирии: кто-то сопровождал воинов, кто-то разносил подносы с едой и кувшины с напитками.
Мы направились к столу, который тут явно значился как почётный: если бы это был баскетбольный матч с участием «Бостон Селтикс», то на этом месте восседали бы хозяева поля. В этой роли здесь выступала дюжина угрюмых чуваков – перед ними стояли золотые тарелки и сверкающие драгоценными камнями кубки. На самом почётном месте возвышался деревянный трон с высокой спинкой. На спинке два ворона чистили перья.
Сэм приземлила нас за столом слева от почётного. Остальные двенадцать наших сотрапезников ещё только устраивались – две девушки и четверо парней в обычной уличной одежде плюс шесть валькирий, одетых примерно как Сэм.
– Это тоже новенькие? – осведомился я.
Сэм кивнула и озабоченно свела брови:
– Семеро за одну ночь – что-то многовато.
– А это хорошо или плохо?
– Чем хуже обстоят дела, тем больше гибнет героев. А это значит… – Она поджала губы. – Неважно. Давай уже сядем.
Но сесть мы не успели: у нас на пути возникла высокая валькирия:
– Самира аль Аббас, кого это ты нынче притащила? Ещё одного полутролля? Или шпиона от твоего папочки?
Девице на вид я бы дал лет восемнадцать. Рост у неё был – на зависть любому нападающему в баскетбольной команде. По плечам раскинулись белоснежные косицы. Что меня ошарашило, так это её оружие: согласитесь, перевязь с плотницкими молотками – это довольно странно. Возможно, в Вальгалле большой спрос на забивание гвоздей. На шее у валькирии висел золотой амулет в форме молота. Глаза у неё были голубые и холодные, как зимнее небо.
– Гунилла, – напряжённо заговорила Сэм, – познакомься: это Магнус Чейз.
Я протянул руку:
– Горилла? Приятно познакомиться.
Девица сердито раздула ноздри:
– Я Гунилла. Капитан валькирий. А ты, новенький…
Трубный глас, который я уже слышал перед пиром, эхом раскатился по трапезной. Но теперь я видел, откуда идёт звук. У подножия дерева двое парней держали чёрно-белый рог какого-то животного. Рог был размером этак с каноэ. А третий парень в него дул.
Тысячи воинов расселись по местам. Капитан валькирий бросила на меня испепеляющий взгляд, развернулась и потопала к главному столу.
– Ты с ней поаккуратнее, – предупредила Сэм. – Гунилла могущественна.
– Та ещё жлобиха.
Уголок рта у Сэм чуть дрогнул:
– Не без этого.
Но, вообще, Сэм казалась задетой. Вцепилась в топорище – аж костяшки пальцев побелели. Меня так и подмывало спросить насчёт «шпиона от папочки», которого помянула Гунилла, но шея всё ещё ныла. Поэтому я счёл за благо не бесить валькирию и помолчать.
Я уселся в самом конце стола рядом с Сэм – так хоть не придётся заводить беседы с другими новичками. Тем временем по залу порхали сотни валькирий, разнося еду и питьё. Как только кувшин в руках у валькирии пустел, она устремлялась к кипящему над огнём золотому чану, зачерпывала мёда из козьего молока и летела дальше обслуживать эйнхериев. В другом конце трапезной готовилось главное блюдо. На стофутовом вертеле вращалась туша какого-то зверя. Точно не скажу, кто это был, но размерами он не уступал синему киту.
Мимо промелькнула валькирия, и передо мной нарисовались блюдо с едой и кубок. На блюде дымились куски мяса – какого именно, точно сказать я не мог, но пахло божественно. Сбоку ещё лежали картошка с подливкой и куски хлеба с маслом.
– Какого зверя я ем?
Сэм вытерла рот тыльной стороной ладони:
– Его зовут Сэхримнир.
– Ну, вы даёте! И еда с именем? Я не желаю знать, как зовут мой ужин. Вот картошка – её типа зовут Стив?
Сэм закатила глаза:
– Да нет же, дурачок. Картошку зовут Фил. А вот хлеб зовут Стив.
Я ошалело уставился на неё.
– Шучу, – тут же успокоила меня Сэм. – Сэхримнир – это волшебный зверь Вальгаллы. Его каждый день убивают и съедают за ужином. Зато каждое утро он воскресает – и снова как новенький.
– Да уж, не повезло зверюге. Но кто это? Корова, свинья или…
– Это то, чего ты сам хочешь. У меня вот говядина. А другие части туши – это курица или свинина. Я свинину не ем, но есть любители.
– А если я вегетарианец? Если я фалафеля хочу?
Сэм помертвела:
– Это ты пошутил?
– Почему сразу «пошутил»? Я люблю фалафель.
Её плечи облегчённо обмякли:
– Ладно, если тебе нужен фалафель, тогда закажи кусок из левого бока. Там сыр тофу и соевый творог. Его приправят по твоему вкусу.
– То есть у вас тут волшебный зверь с грудинкой из тофу?
– Это Вальгалла, рай для воинов на службе у Одина. Что бы ты ни выбрал – у еды будет совершенный вкус.
Мой живот урчал уже совсем нетерпеливо, поэтому я принялся за еду. В соусе очень правильно сочетались сладкое и солёное. Хлеб был как тёплое пушистое облако, сдобренное маслом. И даже Фил-картошка оказался на высоте.
Я не большой любитель молока коз-на-свободном-выпасе, и мне поначалу не очень хотелось пробовать мёд. Но напиток в моем кубке больше напоминал сидр с пузырьками, и я решил, что рискну.
Я отпил глоток. Питьё оказалось сладким, но не чересчур. Прохладным и успокаивающим. И с нотками, которые я не сумел толком распознать: то ли чёрная смородина, то ли мёд, то ли ваниль. В общем, я осушил кубок одним глотком.
И внезапно у меня внутри словно вспыхнуло пламя. Нет, это было не как от алкоголя. (Да, алкоголь я пробовал – и меня стошнило. А потом попробовал ещё раз, и меня опять стошнило.) От этого напитка не кружилась голова, не подступали дурнота и сонливость. Скорее он действовал как ледяной эспрессо, но без горького привкуса. Мёд пробудил меня, согрел, придал уверенности – и всё это без бешеного сердцебиения и вспышек раздражительности.
– Годная штука, – признал я.
Валькирия спикировала ко мне, наполнила кубок и умчалась.
Я покосился на Сэм. Та стряхивала с платка хлебные крошки.
– А ты тоже прислуживаешь на пиру?
– Естественно. У нас дежурства. Это большая честь – служить эйнхериям.
И она ведь даже не прикалывалась.
– А много тут валькирий?
– Сколько-то тысяч, наверное.
– А эйнхериев?
Сэм надула щёки:
– Получается, десятки тысяч. Это ведь только первая смена, молодёжная. Потом ещё две, взрослая и возрастная. В Вальгалле пятьсот сорок дверей. Из каждой на битву выйдет восемьсот воинов. Итого четыреста тридцать две тысячи эйнхериев.
– Где столько тофу-то взять?
Сэм пожала плечами:
– Мне лично кажется, что цифра сильно завышена. Но точная статистика известна лишь Одину. В любом случае, когда грянет Рагнарёк, нам понадобится большое войско.
– Рагнарёк, – эхом откликнулся я.
– Гибель Богов, – объяснила Сэм. – Когда все Девять миров сгинут в великом пожаре, а воинства богов и великанов сойдутся в последней битве.
– А, в этом смысле. – Я обвёл взглядом ораву воинов-тинейджеров. И вспомнил свой первый день в средней школе Аллстона – за несколько месяцев до того, как не стало мамы и моя жизнь пошла наперекосяк. Нас было тысячи две. В коридорах от кабинета до кабинета царил абсолютный хаос. Школьная столовка напоминала аквариум с пираньями. Но до Вальгаллы средней школе всё-таки далеко. Я указал на почётные места: – А кто вон те красавчики? Они не староваты для первой смены?
– Я бы не стала называть их «красавчиками», – заметила Сэм. – Это таны, владыки Вальгаллы. Каждый из них персонально приглашён за этот стол самим Одином.
– Значит, пустой трон…
– …это трон Одина, да. Но он… он давненько не наведывался на пиры. Вместо него вороны – они всё подмечают и ему докладывают.
Эти вороны с глазами-бусинами, честно говоря, меня напрягали. По-моему, они всё время косились именно на меня.
Сэм указывала на сидящих справа от трона:
– Это Эрик Кровавая Секира. А это Эрик Рыжий.
– Похоже, тут перебор Эриков.
– А вон там Лейф Эрикссон.
– Ого! А где его бронзовый лифчик?
– Будем считать, я не слышала. Потом сидит Снорри. Дальше – наша очаровашка Гунилла. Потом лорд Нельсон и Дэви Крокетт.
– Дэви Кро… Да ладно!
– А на краю стола – Хельги, управляющий. Ты с ним, наверное, уже знаком.
Хельги, похоже, отлично проводил время, над чем-то посмеиваясь с Дэви Крокеттом и потягивая мёд. За его стулом стоял швейцар Хундинг с гроздью винограда в руках. Он отщипывал от грозди по одной виноградине и протягивал Хельги. Вид у швейцара при этом был несчастнейший.
– Слушай, а что там у управляющего с Хундингом?
Сэм скривилась:
– Кровная вражда ещё при жизни. Потом они погибли, и оба попали в Вальгаллу, но Один решил, что Хельги достоин большего почёта. И возвёл Хельги в ранг управляющего. А тот первым же приказом записал Хундинга, своего кровного врага, в лакеи. Теперь Хундингу поручают всю грязную работу.
– Выходит, для Хундинга здесь не такой уж рай.
Поколебавшись немного, Сэм прошептала:
– На самом деле в Вальгалле нет равенства. Тут своя иерархия. И тому, кто окажется внизу, считай, сильно не повезло. Помни, когда начнётся церемония…
Таны на почётных местах разом застучали кубками о стол. И все эйнхерии последовали их примеру. Как будто в Трапезной Павших Героев забилось металлическое сердце.
Хельги встал и поднял свой кубок. Шум мгновенно стих.
– Воины! – загремел управляющий на весь зал. Сейчас он смотрелся чрезвычайно царственно. Я с трудом узнавал в нём того типа, который несколько часов назад всучил мне люкс по акции и ключ от мини-бара. – Нынче к нам присоединились семеро павших! Это само по себе повод для праздника, однако мы приготовили для вас нечто особенное. Благодаря капитану валькирий Гунилле сегодня мы впервые сможем не только послушать о славных деяниях наших новых эйнхериев, но и посмотреть, как всё было!
Сэм сдавленно икнула.
– Нет, – пробормотала она. – Нет, только не это.
– Итак, представление павших начинается! – провозгласил Хельги.
Десять тысяч воинов, как по команде, развернулись и выжидательно уставились в мою сторону.

Глава 14. Здесь четыре миллиона каналов. А работает одно Валькир-ТВ

УРА! Я ПОСЛЕДНИЙ. Представление началось с противоположного конца стола. И я сначала обрадовался. А потом, когда увидел, как отличились другие эйнхерии, радоваться перестал.
– Ларс Альстрём! – воззвал Хельги.
Поднялся коренастый блондин. Вместе с ним встала его валькирия. Ларс так разволновался, что опрокинул кубок и залил мёдом штаны в самом интересном месте. По трапезной прокатился смешок.
Хельги заулыбался:
– Как многим из вас известно, капитан Гунилла за последние несколько месяцев осуществила поэтапное тестирование нового оборудования. Она разместила камеры на доспехах валькирий, чтобы быть в курсе достижений своих подопечных. И чтобы мы с вами не скучали!
Воины радостно загалдели и загрохотали кубками, заглушая тихие ругательства Сэм.
Хельги поднял кубок:
– Итак, позвольте представить вам Валькир-ТВ!
Вокруг ствола дерева замигал хоровод парящих в воздухе гигантских экранов. Изображение сильно дёргалось – вероятно, камера была на плече у валькирии. Съёмка велась с высоты – валькирия кружила над паромом, тонущим в серых морских волнах. Шлюпки вовсю мотались на полуоборванных канатах. Люди прыгали в них, частенько без спасательных жилетов. Валькирия подлетела поближе. У картинки появился фокус.
Ларс Альстрём кое-как карабкался по кренящейся палубе с огнетушителем в руках. Дверь в салон завалило большим металлическим контейнером. Ларс попытался сдвинуть его с места, но тот оказался тяжёлым. В салоне оказались запертыми больше десятка пассажиров – они отчаянно колотили в окна.
Ларс прокричал им что-то на шведском. Или норвежском? Но смысл был понятен: НАЗАД!
Люди в салоне отшатнулись, и Ларс со всей мочи врезал огнетушителем по окну. С третьей попытки стекло раскололось. Несмотря на пронизывающий холод, Ларс стащил с себя куртку и накрыл ею осколки, торчащие в раме.
Он так и стоял у окна, пока не выбрался последний пассажир. Спасённые Ларсом бежали к спасательным шлюпкам. Ларс взял свой огнетушитель и устремился было следом, но тут корабль сильно качнуло. Ларс ударился головой о стену и сполз вниз, бездыханный.
Его тело начало сиять. В кадре возникла рука валькирии. Сияющий золотой призрак отделился от тела Ларса – наверное, его душа. Золотой Ларс взял валькирию за руку, и экран померк.
Воины во всей трапезной ликовали.
Таны за почётным столом совещались. Я сидел достаточно близко и кое-что улавливал. Один из танов – кажется, лорд Нельсон – всё спрашивал, является ли огнетушитель оружием.
Я наклонился к Сэм:
– А разве это важно?
Сэм рвала хлеб на всё более и более крошечные кусочки:
– Чтобы попасть в Вальгаллу, воин должен встретить смерть в битве и с оружием в руках. Только так.
– Выходит, каждого, кто схватил меч и тут же умер, возьмут в Вальгаллу? – прошептал я.
– Нет, конечно, – фыркнула Сэм. – Мы не берём детей, которые хватаются за оружие и гибнут по собственной воле. В самоубийстве нет ничего героического. Самопожертвование, доблестный поступок должен быть спонтанным. Героизм в ответ на опасность. Герой действует по зову сердца, не помышляя о награде.
– А если так… Вдруг таны решат про новичка, что его не надо было брать? Тогда он возвращается к жизни? – Я постарался приглушить надежду в голосе.
Сэм отвела взгляд:
– Если ты эйнхерий, то назад дороги нет. Тебя могут нагрузить самой чёрной работой. Или тебе придётся драться тут за место под солнцем. Но ты всё равно остаёшься в Вальгалле. Если таны решат, что павший недостоин… тогда его валькирия будет наказана.
– Ой. – Я внезапно понял, почему все валькирии сидят немножечко как на иголках.
Таны между тем устроили голосование. Они пришли к единогласному решению, что огнетушитель можно считать оружием, а Ларса – павшим в битве.
– Есть ли враг грознее морской пучины? – сказал Хельги. – Мы сочли Ларса Альстрёма достойным Вальгаллы.
Гром аплодисментов. Ларс чуть не грохнулся в обморок. Валькирия подхватила его, улыбаясь и приветственно помахивая рукой.
Шум стих, и Хельги продолжил:
– Ларс Альстрём, известны ли тебе твои родители?
– Я… – Голос новичка дрогнул. – Я не знаю, кто мой отец.
– Это обычное дело, – кивнул Хельги. – Мы взыскуем мудрости рун, если сам Всеотец не пожелает дать ответ.
Все обернулись к пустому трону. Вороны взъерошили перья и заклекотали. Однако трон так и остался пустым.
Хельги как будто не удивился, но его плечи разочарованно поникли. Он махнул в сторону очага. От скопища поваров и разносчиков отделилась женщина в зелёном плаще и прошаркала к нам. Её лицо скрывал капюшон, но по согбённой фигуре и скрюченным пальцам ей можно было дать тысячу лет.
– Кто эта злая ведьма? – тихонько спросил я у Сэм.
– Это вёльва. Прорицательница. Может творить всякие заклинания, предсказывать будущее и… ну, и всё такое.
Вёльва приблизилась к столу. Из складок своего плаща она извлекла кожаный мешочек и вытряхнула оттуда рунные плашки – совсем как у Рэндольфа.
– А руны? – опять зашептал я. – Они зачем?
– Руны – это древний алфавит викингов, – ответила Сэм. – Каждая буква символизирует нечто могущественное: бога, разновидность магии, природную стихию. Руны – что-то наподобие генетического кода Вселенной. Вёльва может прочесть по рунам твою судьбу. Величайшим чародеям вроде Одина даже смотреть на руны не нужно. Они способны изменять действительность, лишь называя руну вслух.
Я сделал себе мысленную пометку держаться от этого Одина подальше. Мне оно вообще не надо, чтобы кто-то опять менял мою действительность.
Вёльва, стоя у нашего стола, бубнила что-то себе под нос. Она швырнула руны к своим ногам. Камешки рассыпались по грязному полу – какие-то вверх руной, какие-то вниз. Но одна руна, казалось, привлекла всеобщее внимание. Голографические экраны тут же воспроизвели её на всю трапезную.

Мне этот знак ничего не говорил, но сотни воинов подняли восторженный гам.
– Тор! – орали они. А потом принялись скандировать: – ТОР! ТОР! ТОР!
– Мало нам этих Торовых детишек, – проворчала Сэм.
– А что не так с Торовыми детишками?
– Да ничего. Они клёвые. Взять хоть его дочурку Гуниллу.
– А-а.
Капитан валькирий улыбалась. Лучше бы хмурилась, честное слово, а то уж очень устрашающее зрелище.
Наконец скандирование стихло, и вёльва вскинула иссохшие кисти:
– Возрадуйся, Ларс, сын Тора! Руны гласят, ты будешь доблестно драться в Рагнарёк. А завтра грядёт твоя первая битва! Ты явишь всем свою храбрость и лишишься головы!
Трапезная взорвалась приветственными криками и смехом. Ларс внезапно побелел как полотно. Воины захохотали ещё громче, словно отсечение головы – это такое посвящение для новичка. Типа как стул из-под него выдернуть. Вёльва собрала свои руны и удалилась, а Ларсу валькирия помогла сесть на место.
Церемония продолжалась. Следующую новенькую звали Деде. У себя в деревне она спасла целую кучу ребятишек из сельской школы, когда боевики попытались взять их в заложники. Она сделала вид, что заигрывает с одним из солдат, уговорила его дать ей подержать винтовку и сама открыла огонь по боевикам. Деде погибла, зато дети сумели убежать. Видео получилось очень жёстким. Викингам дико понравилось. Деде аплодировали стоя.
Вёльва прочла руны и подтвердила, что родители Деде были простыми смертными, но, похоже, это никого не смутило. Согласно прорицанию вёльвы, Деде предстояло храбро сражаться в Рагнарёк. А на следующей неделе ей светило несколько раз потерять руки в сражениях. И через сто лет она займёт место среди танов.
– О-о-о-о-о-о! – одобрительно взвыли воины.
Остальные четверо новичков смотрелись столь же внушительно. Они все спасали людей. Они все героически жертвовали жизнью. Двое оказались обычными смертными. Третий – сыном Одина, что произвело в трапезной некоторое оживление.
Сэм наклонилась ко мне:
– Как я и сказала, Одина уже какое-то время никто не видел. Поэтому мы рады любому знаку, что он всё ещё пребывает среди смертных.
Последняя девушка оказалась дочерью Хеймдалля. Я был не в курсе, кто это, но викинги явно впечатлились.
У меня голова шла кругом от избытка информации. И к тому же я изрядно накачался мёдом. Поэтому я не сразу сообразил, что теперь моя очередь. Очнулся я, услышав голос управляющего.
– Магнус Чейз! – возопил Хельги. – Вставай же и порази нас своим мужеством!

Глава 15. Фейковая киношка с моим участием имеет бешеный успех

МОЁ МУЖЕСТВО НИКОГО НЕ ПОРАЗИЛО. Пока шло моё видео, я стоял, понурив плечи. Эйнхерии смотрели на экран в изумлённом молчании. Потом началось перешёптывание и бурчание, время от времени прерываемое взрывами смеха.
Валькир-ТВ запечатлело происходившее не целиком, а отрывками. Вот я стою на мосту перед Суртом, запускающим огненный смерч. Камера даёт крупным планом меня, грозящего Сурту ржавой железякой. Потом появляются Хэрт с Блитцем. Блитц лупит Чёрного своей табличкой «Дорогу утятам!». Вот Хэртова стрела с пищалкой ударяет меня в зад. Вот Сурт меня бьёт. И снова бьёт – по рёбрам. Я сгибаюсь пополам, и меня тошнит.
Видео ускоренно промоталось туда, где я уже стою, привалившись к перилам моста, а Сурт швыряет в меня своё огненно-асфальтовое ядро. Я вскидываю меч и промахиваюсь. Кусок асфальта прилетает мне в живот – здесь тысячи воинов хором выдохнули:
– О-о-о-о-о!
Сурт кидается на меня, и мы вместе валимся с моста, вцепившись друг в друга.
Тут видео замедлилось – мы с Суртом не успели долететь до воды, – и камера увеличила картинку. И тогда стало видно, что мой меч торчит из Суртова брюха, но при этом его рукоять не у меня в руках. Вместо оружия я держу Сурта за здоровенную шею.
По трапезной прокатилось неловкое бормотание.
– Нет, – сказал я. – Всё было не так… Видео подправили. Фейковая у вас киношка.
Лицо Сэм превратилось в камень. Гунилла за танским столом ухмыльнулась. Это всё она, догадался я. Её камера, она и смонтировала кадры.
Гунилла хотела унизить Сэм. Она специально выставила меня идиотом перед всеми. Задачка, если честно, не из сложных.
Хельги опустил кубок:
– Самира аль Аббас… Изволь объясниться.
Сэм теребила край платка, словно ей хотелось натянуть его на голову, чтобы вся трапезная исчезла из виду. Я вполне мог её понять.
– Магнус Чейз пал смертью храбрых, – произнесла она. – Он вступил в поединок с Суртом.
Опять неловкое бормотание.
Поднялся один из танов:
– Ты утверждаешь, что это был Сурт. Огненный ётун: да, несомненно, но чтобы сам властелин Муспелльхейма…
– Я знаю, что я видела, владыка Эрик Кровавая Секира. Вот он, – Сэм гордо ткнула в меня пальцем, как в призового телёнка, – спас на мосту множество жизней. Вам показали не всю историю. Магнус Чейз действовал как герой. Он достоин быть среди павших.
Встал ещё один тан:
– На самом деле он пал не с оружием в руках.
– Владыка Оттар, – голос Сэм натянуто звенел, – таны уже делали исключения в таких случаях. Это чисто технический вопрос: держал ли Магнус меч в момент смерти или нет. В любом случае он пал смертью храбрых. Таков дух закона Одина.
Оттар насмешливо фыркнул:
– Спасибо тебе, Самира аль Аббас, дочь Локи, что поведала нам, каков дух закона Одина.
Уровень напряжённости в зале уже зашкаливал за 451 градус по Фаренгейту. Рука Сэм невольно потянулась к топору. Но, кажется, кроме меня, никто не видел, как дрожат её пальцы.
Локи… В кои-то веки знакомое имя! Я помнил, что в скандинавской мифологии Локи – великаний сын и самый большой прохиндей. И главный враг всех богов. Но если Сэм его дочь, то почему она тут? Как её занесло в валькирии?
Я случайно встретился взглядом с Гуниллой. Капитан определённо наслаждалась шоу – она едва сдерживала улыбку. Если она дочурка Тора, то это всё объясняет. В мифах Тор и Локи вечно норовили затеять драку.
Таны о чём-то совещались.
Наконец заговорил управляющий:
– Самира, мы не узрели ничего героического в гибели этого юноши. Мы видели гнома и эльфа с игрушечным оружием…
– Гнома и эльфа?! – встрял я, но Хельги не обратил внимания и продолжил:
– …мы также видели огненного ётуна, который упал с моста и увлёк мальчика за собой. Сыны Муспелля редко показываются в Мидгарде, однако подобное уже случалось.
– Эка невидаль! – пробормотал тан с кустистыми бакенбардами. – Я вам вот что скажу. Супротив того верзилы, огненного ётуна, что подвизался с Санта-Аной при Аламо…
– Да, спасибо, владыка Крокетт. – Хельги прокашлялся. – Так вот, пока мы не видим подтверждений тому, что Магнус Чейз достоин Вальгаллы.
– Владыки, – Сэм говорила медленно, чётко произнося слова, как будто обращалась к детсадовцам, – видео недостоверно.
– Ты полагаешь, зрение нас подводит? – рассмеялся Хельги.
– Я полагаю, вам стоит послушать историю из моих уст. Рассказ о деяниях героя – наша давняя традиция.
– Прошу прощения, владыки, – встала Гунилла, – но Самира права. Возможно, мы должны дать слово дочери Локи.
В трапезной загалдели и заулюлюкали. Кто-то выкрикнул:
– Нет! Нет!
Хельги жестом призвал воинов к молчанию:
– Гунилла, ты исполняла долг, защищая сестру-валькирию. Однако мы знаем, что Локи всегда славился сладкоречием. Я бы предпочёл видеть историю своими глазами, а не внимать хитроумным объяснениям.
Воины зааплодировали.
Гунилла пожала плечами: мол, все видели – я сделала что могла. И уселась на место.
– Магнус Чейз! – возгласил Хельги. – Известны ли тебе твои родители?
Я мысленно сосчитал до пяти. Моим первым порывом было заорать: «Нет, но мой папашка из ваших был тот ещё засранец!»
– Я не знаю, кто мой отец, – признался я. – Но послушайте, насчёт того видео…
– Вероятно, у тебя есть потенциал, неведомый нам, – заявил Хельги. – Вероятно, ты сын Одина, или Тора, или иного благородного бога, и твоё присутствие в наших рядах делает нам честь. Мы взыскуем мудрости рун, если сам Всеотец не пожелает дать ответ.
Хельги вытаращился на по-прежнему пустующий трон. Вороны зыркали на меня голодными чёрными глазами.
– Ну что ж, – вздохнул Хельги. – Пусть явится вёльва и…
Меж корней дерева, там, где водопад обрушивался в тёмное озеро, вздулся огромный пузырь. «ЧПОК!» – и на поверхности воды стоят три женщины в белых саванах.
В трапезной воцарилось гробовое молчание. Тишину нарушали только потрескивание огня да звук водопада. Тысячи воинов, остолбенев, наблюдали, как три женщины, скользя по водной глади, направляются ко мне.
– Сэм! – испуганно зашептал я. – Сэм, что происходит?!
Сэм бессильно уронила руку, выпустив топорище.
– Норны, – выдавила она. – Сами норны явились предсказать тебе судьбу.

Глава 16. Норны. Ну почему норны?!

НЕТ, ПРАВДА, ПОЧЕМУ МЕНЯ никто не предупредил о скорой гибели? Почему никто не сказал мне: «Эй, завтра ты рухнешь с моста и станешь павшим викингом, так что иди-ка почитай что-нибудь про Вальгаллу».
Я чувствовал себя весьма и весьма неподготовленным.
То есть в принципе про норн я слышал. Что это такие дамочки, которые держат в руках судьбы смертных. Но я понятия не имел, как их зовут, что им надо и как себя с ними вести, чтобы не осрамиться. Мне положено кланяться? Или подносить дары? Или удирать с воплями куда глаза глядят?
Сэм пробормотала мне в ухо:
– Это плохо. Норны приходят в исключительных случаях.
Я не хотел быть исключительным случаем. Я хотел быть простым случаем из серии «Молодец, Магнус. Ты герой. Вот тебе печенька».
Или вот ещё лучше: «Ой. Прощения просим, обознались. Возвращайся к прежнему размеренному житью».
Не то чтобы моё прежнее размеренное житьё было сплошной восторг, но даже оно лучше дюжины бородатых мужиков по имени Эрик, которые говорят тебе, что ты не достоин их компании.
Норны приблизились, и стало видно, что они невероятно высокие – в каждой по меньшей мере футов девять росту. Лица под капюшонами были красивыми, но пугающими, мертвенно-бледными – даже глаза. За ними, как невестина фата, струился шлейф из тумана. Они застыли в футах двадцати от моего стола и обратили вверх, точно вылепленные из снега ладони.
– Магнус Чейз. – Я не понял, которая из норн заговорила. Мягкий бесплотный голос растёкся по трапезной, превращая мой череп в ледник. – Провозвестник Волка.
Воины в трапезной беспокойно заёрзали на стульях. «Провозвестник» – словечко из фэнтези. Но я-то тут при чём? Короче говоря, мне не понравилось, что меня назвали каким-то «провозвестником». И ещё меньше мне понравилось слово «волк».
Я уже всерьёз склонялся к сценарию «удирать с воплями куда глаза глядят». Но тут в руках у средней норны сгустился туман, и из него образовалось с полдюжины рунных камешков. Норна подбросила их вверх. Руны зависли над её головой – при этом каждая разрослась до размеров рекламного щита и засветилась белым.
Руны я читать не умею, но ту, что в середине, я узнал. Это была та самая, которую я вытянул из кисета в кабинете у дяди Рэндольфа.

– «Феху», – промолвил холодный голос. – Руна Фрейра.
Воины завозились, погромыхивая доспехами.
Фрейр… Что ещё за Фрейр? Мозги у меня сковало льдом, а мысли еле-еле ворочались.
Тут норны заговорили все вместе, их потусторонние голоса зазвучали хором, сотрясая крону исполинского дерева:

Выбор неверен, смерть неверна. 
Вальгалла герою не суждена. 
Девять дней держит солнце путь на восток, 
Путы зверя разрубит Летний Клинок. 

Сияющие руны растаяли. Три норны поклонились мне. А потом слились с туманом и исчезли.
Я обернулся к Сэм:
– И часто у вас такое бывает?
Сэм как будто врезали Гуниллиным молотком промеж глаз:
– Нет. Я не могла ошибиться, выбрав тебя. Мне сказали… Мне обещали…
– Так тебе кто-то сказал меня подобрать?
Вместо ответа Сэм зашептала что-то себе под нос – как если бы делала лихорадочные расчёты для ракеты, сбившейся с курса.
Владыки за танским столом опять совещались. Тысячи эйнхериев по всей трапезной не сводили с меня пристальных взглядов. Мой желудок успешно освоил оригами и складывался в разные фигурки.
Наконец Хельги обратился ко мне:
– Магнус Чейз, сын Фрейра, судьба твоя тревожит нас. Владыки Вальгаллы должны ещё поразмыслить над нею. А пока что мы приветствуем тебя в своих рядах. Отныне ты эйнхерий. Даже если это было ошибкой, изменить ничего нельзя. – Сурово нахмурившись, управляющий посмотрел на Сэм. – Самира аль Аббас, норны признали твой выбор ошибочным. Есть ли тебе что сказать в своё оправдание?
Сэм вытаращила глаза, как будто её вдруг озарило:
– Сын Фрейра… – Она обвела зал безумным взглядом. – Эйнхерии, разве вы не понимаете?! Это сын Фрейра! Сам Сурт был на том мосту! То есть меч… – Сэм развернулась к столу танов. – Гунилла, ты-то должна понимать, что это значит. Мы должны найти тот меч! Нужно объявить квест! Немедленно!
Хельги стукнул кулаком по столу:
– Довольно! Самира, ты совершила роковую ошибку и будешь осуждена за это. Не тебе указывать нам, что делать. И уж тем более не тебе объявлять квест!
– Я не совершала ошибки, – возразила Сэм. – Я выполняла приказ! Я…
– Приказ? – Хельги недобро сощурился. – Чей приказ?
Сэм стиснула губы. Видимо, она сдулась.
Хельги мрачно кивнул:
– Я понял. Капитан Гунилла, желаешь ли ты сказать своё слово перед тем, как я объявлю приговор этой валькирии?
Гунилла колебалась. Блеск в её глазах померк. Она походила на человека, который уселся на карусельную лошадку, но внезапно обнаружил, что мчится на американских горках, откуда нет выхода.
– Я… – Гунилла качнула головой. – Нет, владыка. Мне… мне нечего добавить.
– Ну что же, – сказал Хельги. – Самира аль Аббас, за совершённую тобой в отношении эйнхерия Магнуса Чейза ошибку таны исключают тебя из сестринства валькирий. Отныне ты лишаешься всех своих способностей и привилегий. Возвращайся в Мидгард с позором!
Сэм схватила меня за руку:
– Магнус, слушай меня. Ты должен найти меч. Ты должен им помешать…
Словно щёлкнул фотоаппарат: вспышка – и Сэм пропала. Лишь недоеденное мясо да крошки вокруг стула говорили о том, что она была тут.
– Итак, пир окончен! – подытожил Хельги. – Увидимся завтра на поле брани! Спите спокойно, и пусть вам снятся сны о славной смерти!

Глава 17. Я бицепсы не заказывал!

СПАЛ Я БЕСПОКОЙНО. И никакие сны о славной смерти мне не снились. Был там-то, делал то-то, очутился в загробном мире.
Пока я ужинал, мой диван починили и поставили на место. Я уселся на него и пролистал большим пальцем свою детскую книжку скандинавских мифов. Про Фрейра там обнаружилось немного. На крошечной картинке был изображён блондин в тунике, резвящийся в лесу, а рядом с ним – блондинка, у ног которой играла пара котиков.
«Фрейр был богом весны и лета! – гласила подпись под картинкой. – Он был богом богатства, изобилия и плодородия! Его сестра-близнец Фрейя, богиня любви, была прехорошенькой! И у неё были котики!»
Я отшвырнул книжку в сторону. Зашибись. Мой папаша – какой-то игривый купидончик, резвящийся в лесах! Небось вылетел с треском ещё из первого фильма про Тора.
Нанесло ли мне это психологическую травму? Да не то чтобы. Можете мне не верить, но меня никогда всерьёз не волновало, кто мой отец. Я никогда всерьёз на эту тему не загонялся: «Вот узнаю, кто мой отец, – и моя жизнь обретёт смысл». Я и так знал, кто я. Я сын Натали Чейз. А что до смысла жизни… Я таких странностей навидался, что по поводу смысла жизни у меня иллюзий нет.
И всё же у меня осталась куча вопросов из серии «зачем, почему и как?». Первым в списке шёл вопрос: как у беспризорника вроде меня может быть отцом бог изобилия и богатства? Злая получается шутка.
И ещё: что от меня понадобилось этому громиле Сурту? Если он правда властелин Муспелльхейма, верховный король адова пекла, то почему бы ему не забрать с собой кого-нибудь поинтереснее – скажем, детишек Тора? Про Тора хоть кино снимают. А у этого Фрейра даже котиков своих нет. У сестрицы одалживает.
А меч лета… Допустим, это тот клинок, который я выловил со дна реки Чарльз. Тогда как он там оказался? И почему этот меч так важен? Дядя Рэндольф потратил годы на его поиски. И последние слова Сэм тоже были о мече – что нужно его найти. Если меч принадлежал моему отцу, а мой отец – бессмертный бог, то с какой стати его меч провалялся тысячу лет на дне реки?!
Я уставился на пустой камин. Стишок норн всё крутился у меня в голове, как ни старался я его оттуда выкинуть.
«Провозвестник волка». В книжках провозвестником называют того, кто оповещает о наступлении какой-то могучей силы. Или видит багровое небо перед приближением урагана. Мне не хотелось быть провозвестником волка. Мне этих волков хватило при жизни за глаза и за уши. Пусть я лучше буду провозвестником мороженого или фалафеля.

Выбор неверен, смерть неверна. 

Теперь-то уж поздно: после драки кулаками не машут. Я на веки вечные долбаный эйнхерий. На двери моё имя. И у меня ключ от мини-бара.

Вальгалла герою не суждена. 

А вот это мне нравится. Может, это означает, что я могу свалить отсюда? Хотя скорее это означает, что таны могут развоплотить меня одним пшиком или скормить чудо-козе.

Девять дней держит солнце путь на восток, 
Путы зверя разрубит Летний Клинок. 

Вот эти строчки меня тревожили больше всего. По моим последним сведениям, солнце держит путь не на восток, а на запад. И что за зверь? Спорю на что угодно – это опять драный волк. Но если мечу суждено освободить волка, тогда пускай этот меч никто не найдёт.
В памяти всплыло что-то смутное насчёт связанного волка. Я уставился на детскую книжку с мифами. Может, заглянуть туда ещё разок? Нет, не надо: и так я весь на нервах.
«Магнус, слушай меня, – сказала мне Сэм. – Ты должен найти меч. Ты должен им помешать…»
К Самире аль Аббас у меня вообще-то имелся ряд претензий. Я всё ещё дулся на неё за то, что притащила меня сюда – тем более, выходит, притащила-то по ошибке. Но я вовсе не хотел, чтобы её вышвырнули из валькриий только за чьё-то самодельное видео, где я выгляжу, как последний кретин. (Ну ладно, просто чуть больший кретин, чем всегда.)
«Надо поспать», – решил я. Усталости я не ощущал, но если и дальше буду ломать голову над всем этим, у меня мозг взорвётся.
Я попробовал устроиться на кровати. Очень уж мягко. В итоге я развалился на траве в атриуме, глядя сквозь ветви на звёзды.
В какой-то момент я, должно быть, всё-таки уснул.
Меня разбудил резкий звук: хрустнула ветка. Потом кто-то ругнулся.
Небо в вышине серело в преддверии рассвета. На меня упало, кружась, несколько листьев. Ветки покачивались, будто по ним пролез кто-то тяжёлый.
Я лежал не шевелясь и прислушивался. Ничего. Или мне послышался этот голос?
Я заметил подсунутую под дверь записку.
Я осторожно сел.
А вдруг это мне принесли счёт? И меня выписывают из отеля? Я нерешительно приблизился к двери.
Дрожащей рукой я развернул записку. Это оказался не счёт. На бумажке было выведено красивым наклонным почерком:

Привет, сосед! 
Приходи в гостиную в 19 завтракать с нами. По коридору налево. Возьми с собой оружие и доспехи. 
Т. Дж. 

Т. Дж. – это Ти Джей, Томас Джефферсон Младший, парень из номера напротив.
С чего бы ему приглашать меня на завтрак после вчерашнего? И при чём тут доспехи с оружием? Видимо, викингские тосты с маслом дадут мне отпор.
Мне до зарезу хотелось спрятаться у себя в номере и забаррикадировать дверь. Может, хоть тогда все от меня отстанут. И пока воины увлечённо предаются йоге не на жизнь, а на смерть, я потихоньку сбегу и поищу выход в Бостон.
Это с одной стороны. А с другой – мне нужны ответы. У меня не шло из головы, что где-то тут, где собрались все геройски павшие, должна быть и моя мама. Или кто-нибудь здесь знает, в какой загробный мир она ушла. Этот Ти Джей вроде бы вполне дружелюбно настроен. Можно пока потусить с ним, а там посмотрим, что он скажет.
И я поплёлся в туалет.
Я опасался, что туалет окажется какой-нибудь викингской камерой пыток, истыканной топорами и луками, стреляющими после смыва воды в унитазе. Но оказалось, туалет как туалет. Не страшнее общественных уборных в парке Бостон Коммон.
Шкафчик в ванной был заполнен моими обычными умывальными принадлежностями… в смысле такими, которыми я пользовался, когда ещё жил дома.
А душ… Я попытался вспомнить, когда я в последний раз спокойно стоял под горячим душем. Ну да, в Вальгаллу я прибыл вымытым и высушенным с помощью магии, но после тревожной ночи под деревом я был не прочь отскрестись дочиста старым добрым способом.
Я стащил с себя все свои футболки и фуфайки и чуть не заорал благим матом.
Что случилось с моей грудью?! Откуда у меня такие руки?! И что это за вздутия у меня на теле?!
Обычно я на себя в зеркало старался не смотреть. Потому что моё отражение – это не то, чем я готов любоваться изо дня в день. Но сегодня от зеркала было не отвертеться.
Волосы остались прежними – правда, чуть менее засаленными и спутанными. Но они хотя бы так же свисали до подбородка светлой немытой завесой, разделённой пробором посередине.
«Вылитый Курт Кобейн», – поддразнивала меня мама. Не вопрос, мне нравился Курт Кобейн. Мне только не нравилось, что он умер.
«Прикинь, мам, – мог бы сказать я, – теперь-то я точно вылитый Курт Кобейн. Во всём».
Глаза у меня серые – скорее, не как у мамы, а как у Аннабет. И взгляд немного потусторонний. Какая-то у меня в глазах зияет страшненькая пустота. Оно, кстати, и к лучшему. На улице этот странный взгляд не раз меня выручал.
А вот всё остальное тело я узнавал с трудом. Я всю жизнь был заморышем – с тех самых пор, как заболел астмой ещё в раннем детстве. И все наши с мамой пешие походы не помогали: грудь впалая, ребра торчат, а кожа такая бледная и прозрачная, что вся дорожная карта из синих вен, как на ладони.
А сейчас… на моём теле вздулись какие-то бугры, которые подозрительно смахивали на мускулы.
Нет, вы не думайте: не то чтобы я в одночасье превратился в Капитана Америку. Я по-прежнему был худой и бледный, но мои руки обрели какую-то… оформленность. И грудь больше не выглядела так, словно любой порыв ветра переломает мне рёбра. Кожа сделалась более гладкой, не такой просвечивающей. Все царапины, укусы, сыпи, которые были у меня от бездомной жизни, враз исчезли. Исчез даже шрам на левой ладони – это я порезался охотничьим ножом, когда мне было десять лет.
И я вспомнил, какую силу почувствовал в себе, когда прибыл в Вальгаллу. Как играючи швырнул диван через всю гостиную. Это наверняка случайностью не было.
Как там Хундинг сказал… апгрейд?
Я сжал кулак.
Даже не знаю, что на меня нашло. Уже целые сутки меня переполняли гнев, страх и неуверенность. И когда я осознал, что даже моё тело уже как бы и не моё, это всё достигло критический отметки. Меня силком выдернули из жизни. Мне угрожали, меня выставляли на посмешище и против моей воли апгрейдили. Я не заказывал номер люкс. Я не заказывал бицепсы.
Так и врезал бы им всем.
Собственно, я и врезал. Кулаком по стене. Кулак прошёл сквозь кафель, гипсокартон и распорку толщиной два на четыре дюйма. Я выдернул руку. Пошевелил пальцами. Хоть бы один сломался.
Я рассматривал проделанную мною дыру в форме кулака над вешалкой для полотенец.
– Ага, – проворчал я. – Я просто создан для комфорта.
Душ помог мне успокоиться. Я завернулся в халат с вышитыми буквами «ОВ» и пошлёпал к шкафу. Надо же ещё одеться во что-то. В шкафу меня ждали трое голубых джинсов, три зелёные футболки (все с надписью «ОТЕЛЬ «ВАЛЬГАЛЛА»), белье, носки, пара добротных кроссовок и меч в ножнах. К гладильной доске был прислонён круглый зелёный щит с нарисованной посередине золотой руной Фрейра.
Ну ладно. Зато не надо мучиться, выбирая, что надеть.
Минут десять я возился с ножнами, так и этак пристраивая их на поясе. Я, между прочим, левша. Значит, меч надо повесить справа? И вообще: мечи для левшей как-то отличаются от мечей для правшей?
Я попытался вытащить меч и едва не рассёк себе штанину. О да, на поле брани я буду суперзвездой.
Я немного помахал мечом. Я ждал, что он начнёт так же гудеть и направлять мою руку, как тот меч на мосту, когда я сражался с Суртом. Но нет. Видимо, этот меч – обычный кусок железа, без звукового сопровождения и функции автопилота. Мне кое-как удалось засунуть его в ножны и не лишиться при этом пальцев. Щит я залихватски забросил за спину по примеру воинов на вчерашнем пиру. Ремень врезался в шею, едва не придушив.
Я снова посмотрел на себя в зеркало.
– Вы, сэр, – пробормотал я себе, – настоящее унылое чмо.
Отражение спорить не стало.
И я отправился искать завтрак, дабы пронзить его своим мечом.

Глава 18. Я вступаю в смертельную схватку с яичницей

– А ВОТ И ОН. – Ти Джей поднялся и пожал мне руку. – Присоединяйся к нам. Шикарный выход ты вчера устроил!
Он был одет так же, как и вчера: в синий шерстяной мундир поверх зелёной отельной футболки плюс джинсы и кожаные сапоги.
Рядом с ним сидели полутролль по имени Икс, рыжеголовая Мэллори Кин и парень, в котором я угадал Хафборна Гундерсона. Выглядел он как Робинзон Крузо на анаболиках: рубаха сшита из меховых лоскутов от разных зверей, кожаные штаны изорвались в лохмотья. В неухоженнной даже по викингским меркам бороде застряли куски сырного омлета.
Четверо моих соседей по этажу потеснились, давая мне место. Очень любезно с их стороны.
По сравнению с трапезной девятнадцатая гостиная казалась милым укромным уголком. По всей комнате была расставлена дюжина столов – по большей части пустых. В одном углу перед потрёпанным диваном потрескивал камин. Вдоль другой стены тянулся шведский стол, на котором чего только не было. Включая то, что я и вообразить-то не мог.
Ти Джей с компанией расселись перед большим панорамным окном, которое выходило на бескрайнее ледяное поле и кружащиеся снежинки. После моего зелёного атриума это несколько ошарашивало, но я уже начал привыкать, что с географией отеля всё непросто.
– Это Нифльхейм, – пояснил Ти Джей. – Царство льда. В течение дня вид меняется, тут проходят все Девять миров.
– Девять миров… – Я уставился на свою яичницу-болтунью, гадая, из какой галактики её доставили. – Я всё время слышу про Девять миров. Как-то не верится.
Мэллори Кин сдула с пончика сахарную пудру:
– А ты поверь, приятель. Я вот в шести из них побывала.
– А я в пяти, – ухмыльнулся Хафборн Гундерсон, демонстрируя весь остальной сырный омлет. – Мидгард, ясно, не в счёт. Это мир людей. Я бывал в Альвхейме, Нидавеллире, Ётунхейме…
– …в волшебном мире Диснея, – вставил Икс.
Мэллори вздохнула. С её рыжими волосами, зелёными глазами и сахарной пудрой вокруг рта она напоминала перекрашенного наоборот Джокера.
– Сколько раз тебе объяснять, дубина ты этакая: Диснейленд – не один из Девяти.
– А чего тогда он зовётся миром? – Довольный столь неотразимым доводом, Икс кивнул и снова принялся за еду – высосал мясо из панциря какого-то ракообразного.
Ти Джей отодвинул в сторону пустую тарелку:
– Не знаю, Магнус, станет ли тебе понятнее, но Девять миров – это не девять разных планет. Это скорее… разные измерения, разные слои реальности, соединённые Мировым Древом.
– Спасибо, – кивнул я. – Ещё больше путаницы.
– Да уж, не без этого, – рассмеялся Ти Джей.
– Мировое Древо – это то, которое в трапезной?
– Да нет, – покачала головой Мэллори. – Мировое Древо в разы больше. Скоро сам увидишь.
Это прозвучало угрожающе. Я попробовал сосредоточиться на еде. Получалось не очень, с учётом того, что рядом со мной Икс крушил зубами склизкого краба-мутанта.
Я указал на шинель Ти Джея:
– Это форма времён Гражданской войны?
– Рядовой пятьдесят четвёртого Массачусетского, друг мой. Я, как и ты, бостонский парнишка. Правда, попал сюда чуток пораньше.
Я произвёл мысленные вычисления:
– Ты погиб в сражении сто пятьдесят лет назад?
Ти Джей просиял:
– При штурме форта Вагнер, Южная Каролина. Моим отцом был Тюр, бог храбрости, закона и испытания боем. А моя мама – беглая рабыня.
Я силился вместить всё это в мою картину мира: вот передо мной тинейджер из 1860-х годов, сын беглой рабыни и скандинавского бога, и мы с этим парнем как ни в чём не бывало жуём вместе завтрак на перекрёстке девяти измерений.
Тут Икс рыгнул, тем самым более или менее вернув меня к повседневности.
– Боги Асгарда! – пожаловалась Мэллори. – Ну и вонь!
– Прощения просим, – проворчал Икс.
– А тебя правда зовут Икс? – осведомился я.
– Нет. Меня зовут… – Полутролль произнёс какое-то слово, начинающееся с «кс» и длившееся полминуты.
Хафборн вытер руки о кожаную лоскутную рубаху:
– Понял, да? Выговорить это никто не в состоянии. Поэтому мы зовём его Икс.
– Икс, – согласился Икс.
– Тоже приобретение Самиры аль Аббас, – сообщил Ти Джей. – Икс как-то набрёл на собачий бой… ну, из этих, незаконных. Где, говоришь, в Чикаго?
– В Чи-ка-ка, – подтвердил Икс.
– Он увидел, что там творится, и взбесился. И давай всё крушить, мутузить игроков и освобождать собак.
– Собакам надо за себя драться, – изрёк Икс. – Не за алчных людишек. Собак нельзя в клетках держать.
Спорить с таким амбалом мне не хотелось, но в то же время не скажу, что мысль о диких псах, дерущихся за себя, приводит в восторг. Этак и до волков недалеко. Которых мне ещё, на минуточку, провозвещать.
– Как бы то ни было, – продолжил Ти Джей. – Драка переросла в настоящую битву: Икс против шайки гангстеров с автоматами. Они его убили, но Икс уложил немало поганцев и освободил множество собак. И когда это было… с месяц назад?
Икс покряхтел в ответ, не переставая высасывать креветку.
Ти Джей развёл руками:
– Самира сочла его достойным и принесла сюда. И ей тут крепко влетело.
– Мягко говоря, – фыркнула Мэллори. – Тролль в Вальгалле! Казалось бы, какие пустяки!
– Полутролль, – поправил Икс. – И это моя лучшая половина, Мэллори Кин.
– Икс, она это не со зла, – утешил его Ти Джей. – Просто предрассудки очень устойчивы. Когда я попал сюда в тысяча восемьсот шестьдесят третьем, меня тоже не сказать, чтобы приняли с распростёртыми объятиями.
Мэллори закатила глаза:
– Ну, ты-то их сразил своим обаянием. Нет, правда, девятнадцатому этажу вечно кости перемывают. И это всё из-за вас. А теперь ещё и Магнус.
Хафборн наклонился ко мне:
– Не обращай на неё внимания. Так-то она милашка. Если забыть, какая стерва, конечно.
– Заткнись, Хафборн.
Здоровяк хмыкнул:
– Она такая злая оттого, что пыталась обезвредить бомбу в машине собственным лицом.
Уши у Мэллори заполыхали, как рябина:
– И что ты… я вовсе… РРРР!
– Магнус, по поводу вчерашнего ты не переживай, – продолжал Хафборн. – Лет двадцать-тридцать – и народ всё позабудет. Поверь мне, я уже всякого насмотрелся. Я погиб во время вторжения викингов в Восточную Англию, пал под стягом Ивара Бескостного. Двадцать стрел я встретил грудью, защищая моего повелителя!
– О, – только и вымолвил я.
Хафборн непринуждённо пожал плечами:
– И выходит, я тут… дай посчитаю… двенадцать веков.
Я вытаращил на него глаза. Да, у Хафборна борода и гора мускулов, но всё равно на вид ему дашь максимум восемнадцать.
– А как тебе удалось столько здесь прожить и не свихнуться? И почему тебя зовут Хафборн?
Хафборн помрачнел:
– Сначала второй вопрос… Когда я родился, я был такой большой, сильный и безобразный, что мама сказала, будто я лишь наполовину рождён, а наполовину высечен из камня. Вот так и приклеилось.
– Ты и сейчас безобразный, – проворчала Мэллори.
– А что до того, как не свихнуться… Это не у всех получается, Магнус. Жить в ожидании Рагнарёка нелегко. Главное – всё время чем-то заниматься. Здесь предусмотрена куча всяких дел. Вот я, например, освоил больше десятка языков, включая английский. Ещё я защитил диссертацию по германской литературе и научился вязать.
Ти Джей кивнул:
– Вот для этого я и позвал тебя завтракать с нами, Магнус.
– Чтобы научить вязать?
– Чтобы занять тебя чем-то! Сидеть одному в номере очень опасно! Если не будешь выходить – начнёшь угасать. Некоторые из старожилов… – Ти Джей прокашлялся. – Впрочем, неважно. Отныне ты живёшь здесь. И не забывай показываться на людях каждое утро до самой Гибели Богов. Тогда всё будет хорошо.
Я смотрел из окна на кружащиеся снежинки и раздумывал о предупреждении Сэм насчёт меча, о норнах, предрёкших беду через девять дней.
– Вы сказали, что бывали в Девяти мирах. Это значит, вы можете покидать отель?
Мои соседи обменялись смущёнными взглядами.
– Да, – ответил Хафборн. – Но наша главная работа – ждать Рагнарёка. Тренировки, тренировки, тренировки.
– Трень-трень-трень каждый день, – откликнулся Икс. – Трень-брень-дребедень. Как песенка в волшебном мире Диснея.
Вероятно, это была шутка. Хотя по лицу полутролля сказать было трудно, поскольку выражений у этого лица было два: жидкий цемент и застывший цемент.
– Время от времени, – прибавил Ти Джей, – эйнрехиев отправляют в другие миры с поручениями.
– Например, выслеживать монстров, – вставила Мэллори. – Убивать великанов, которые вламываются в Мидгард. Обуздывать ведьм и упырей. И ловить нарушителей.
– Упырей? Нарушителей? – переспросил я.
– Штука в том, – сказал Хафборн, – что мы покидаем Вальгаллу только по приказу Одина или танов.
– Но гипотетически я могу попасть на землю, то есть в Мидгард или куда-то ещё, – уточнил я.
– Гипотетически можешь, – подтвердил Ти Джей. – Слушай, у тебя из-за этой истории с норнами, должно быть, ум за разум зашёл, но мы ведь пока не знаем, что означает пророчество. Пусть таны над ним поразмыслят и решат, как быть. А тебе не стоит кидаться куда-то очертя голову и творить всякие глупости.
– Да смилуются над нами боги, – скривилась Мэллори. – Мы-то сами глупостей никогда не творим. Ночная вылазка за пиццей в Сантарпио не в счёт. Её вообще не было.
– Молчи, женщина, – прорычал Хафборн.
– Женщина?! – Мэллори потянулась к кинжалу, висящему у неё на поясе. – Базар фильтруй, хомяк ты шведский.
– Погодите, – вмешался я. – Вы знаете, как пробраться наружу?
Ти Джей громко покашлял:
– Прости, я тебя не расслышал. Разумеется, ты не спрашивал ни о чём противоправном, Магнус. Сам посуди: вот вернёшься ты сейчас в Мидгард – и что ты скажешь тем, кто тебя знал? Все считают тебя погибшим. Обычно если мы и выбираемся назад, то лишь после того, как умрут все, кто нас помнит. Так гораздо легче. К тому же эйнхерию нужно какое-то время, чтобы силы его окрепли.
Я попытался представить, как я торчу тут и жду год за годом. Не то чтобы у меня много друзей и родни – возвращаться мне особо не к кому. Но и сидеть тут сиднем – так себе развлечение. Веками учить языки и вязать свитера. Если Самира сказала правду, моя мама не в Вальгалле… И я должен её найти, где бы она ни была.
– Но можно же уходить без разрешения, да? – допытывался я. – Не насовсем, а на время.
Ти Джей неловко поёрзал на стуле.
– У Вальгаллы есть выходы во все миры. Отель так устроен. Большинство выходов охраняется, но… в Бостоне путей много, недаром он центр Мидгарда.
Я обвёл взглядом соседей. Никто не смеялся.
– Центр Мидгарда?
– Ну да, – кивнул Ти Джей. – Бостон – прямо на стволе Мирового Древа, а оно и есть кратчайший путь в любой из миров. Как, по-твоему, почему Бостон прозвали Сердцем Вселенной?
– Выдавали желаемое за действительное?
– Нет. Смертные всегда знали, что в этом месте что-то есть, хотя и не могли определить, что именно. Викинги годами искали центр мира. Они знали, что вход в Асгард должен быть где-то на Западе. Вот почему они так стремились в Северную Америку. И когда они встретились с коренными американцами…
– Мы звали их скрелингами, – заметил Хафборн. – Отвязные воины. Мне они пришлись по душе.
– Выяснилось, что у здешних жителей оказалось полно историй про загробный мир, который кажется им совсем близким. И потом, когда прибыли пуритане… это видение Джона Уинтропа, сияющий «Град на холме». Это не просто поэтический образ. Уинтроп видел самый настоящий Асгард, проступивший в других мирах. А салемские ведьмы? Это же истерия по поводу магии, что просачивается в Мидгард. И Эдгар Аллан По родился в Бостоне. Его самое знаменитое стихотворение «Ворон» тоже не случайность. Оно об одном из Одиновых священных воронов.
– Хватит. – Мэллори смерила меня недовольным взглядом. – Спроси Ти Джея, «да» или «нет» – и он будет разливаться вечность. Ответ: да, Магнус. Покидать Вальгаллу можно как с разрешения, так и без него.
Икс хрустнул крабьей клешнёй:
– Но тогда ты не бессмертный.
– Верно, – кивнул Ти Джей. – Это вторая серьёзная проблема. В Вальгалле ты насовсем умереть не можешь – будешь постоянно воскресать. Это часть тренировки.
Я вспомнил того парня, которого у меня на глазах пронзило копьё, а потом его уволокли волки. Хундинг ещё сказал, что к ужину погибший будет как новенький.
– А за пределами Вальгаллы?
– Во всех Девяти мирах ты по-прежнему эйнхерий, – ответил Ти Джей. – Ты быстрее, сильнее и неуязвимее любого простого смертного. Но если ты умираешь вне Вальгаллы – ты умираешь. Совсем. Твоя душа отправляется в Хельхейм. Или, как вариант, ты растворяешься в предвечном ничто – бездне Гуннунгагап. Трудно сказать заранее. Но в любом случае рисковать не стоит.
– Разве что… – Хафборн выковырял часть омлета из бороды. – Разве что он и впрямь нашёл меч Фрейра и легенды гласят правду…
– У Магнуса сегодня первый день, – перебил его Ти Джей. – Давай пока в это не вдаваться. Он и так уже очумел.
– Я готов очумевать и дальше, – заверил я. – Так что там с легендами?
В коридоре пропел рог. Эйнхерии за другими столами начали подниматься и убирать тарелки.
Хафборн с энтузиазмом потёр руки:
– Разговоры подождут. Время битвы!
Ти Джей поморщился:
– Магнус, мы, наверное, должны рассказать, что бывает с новичками в первый день. Ты, главное, не пугайся, если…
– Ой, помолчи, – шикнула на него Мэллори. – А то сюрприз испортишь! – И она одарила меня сахарно-пудреной улыбкой. – Жду не дождусь поглядеть, как новичка четвертуют!

Глава 19. И не смейте звать меня Бобом Печёным. Никогда, ясно?!

Я ПОВЕДАЛ НОВЫМ ДРУЗЬЯМ, что у меня аллергия на четвертование. Они заржали и препроводили меня на поле брани. Вот почему я ненавижу заводить друзей.
Поле брани простиралось так далеко и широко, что никак не укладывалось в голове.
В старые добрые беспризорные деньки я любил летом вздремнуть на какой-нибудь крыше. И оттуда весь Бостон открывался как на ладони: от стадиона Фенуэй до Банкер-Хилла. Так вот, поле битвы в Вальгалле оказалось больше. Приблизительно три квадратные мили – куча места для вашей прикольной смерти! – и это пространство как-то помещалось в стенах отеля словно внутренний двор.
По четырём сторонам возвышались стены здания – кручи из белого мрамора, балконы с золотыми перилами. На некоторых балконах висели знамёна, какие-то были украшены щитами, а какие-то оснащены катапультами. Верхние этажи терялись где-то в мглистом сиянии небес – белые, как неоновые лампы.
В центре поля торчало несколько скалистых холмов. Пейзаж разнообразили купы деревьев. По внешнему краю нескончаемой чередой тянулись луга, их пересекала извилистая река, шириной примерно как Чарльз. По берегу рассыпалось несколько деревушек – очевидно, для любителей уличных боёв.
Из сотен дверей в стенах, окружающих поле брани, батальонами высыпали воины – резкий свет играл на их доспехах. У некоторых эйнхенриев доспехи были полные, как у средневековых рыцарей. Другие предпочитали кольчужные рубахи и штаны в сочетании с ботинками в стиле «милитари». А кто-то облачился в камуфляж и держал в руках автомат Калашникова. Один парень был только в плавках фирмы «Спидо». Он разрисовал всё тело синим и вооружился исключительно бейсбольной битой. Его грудь пересекала надпись «А ну давай, бро».
– Я, кажется, недостаточно экипирован, – сказал я.
Икс хрустнул костяшками:
– Победу приносит не доспех. И не оружие.
Ему-то легко говорить. Он больше, чем некоторые суверенные нации.
Хафборн Гундерсон решил практиковать минималистский подход – он содрал с себя всё, оставшись в одних легинсах. Правда, при этом Хафборн щеголял с двумя здоровыми двулезвийными секирами жуткого вида. Рядом с кем-то другим он казался бы великаном. Но рядом с Иксом Хафборн выглядел как двухлетка… с бородой, мускулатурой и секирами.
Ти Джей примкнул штык к винтовке:
– Магнус, если тебе нужно больше базовой экипировки, то придётся или захватить её в бою, или выторговать. Оружейни в отеле принимают к оплате червонное золото или работают на бартерной основе.
– А ты там заполучил винтовку?
– Нет, с этим оружием в руках я погиб. Я тут почти им не пользуюсь. Эйнхериев пули, считай, что и не берут. Видел тех парней с автоматами? Это всё больше для показухи. Они самые безобидные ребята на всём поле брани. Но видишь этот штык? Костяная сталь, подарок отца. Костяная сталь работает на ура.
– Костяная сталь.
– Ага. Ничего, привыкнешь.
Моя ладонь, сжимающая меч, вспотела. Щит казался совершенно игрушечным.
– А мы против каких отрядов сражаемся?
Хафборн хлопнул меня по спине:
– Да против всех! Викинги сражаются небольшими группами, друг мой. Мы твои братья по оружию.
– А я сестра по оружию, – добавила Мэллори. – А некоторые – идиоты по оружию.
Хафборн пропустил эту реплику мимо ушей.
– Держись нас, Магнус, и… нет, с тобой всё хорошо не будет. Тебя убьют быстро. Но ты всё равно держись нас. Мы станем биться и сразим скольких сумеем!
– Таков наш план?
Хафборн склонил голову:
– А зачем нам план?
– Нет, иногда у нас есть план, – поправил Ти Джей. – По средам у нас осада, это более сложная операция. А по четвергам – драконы.
Мэллори выхватила меч и зазубренный кинжал:
– Сегодня всеобщая драка. Обожаю вторники.
С тысячи балконов разом протрубили рога. И эйнхерии ринулись в битву.
До нынешнего утра я не понимал, что значит выражение «кровавая баня». Но сегодня мы все оказались прямо в ней.
Только мы вступили в бой, как неизвестно откуда прилетел топор и воткнулся мне в щит, пробив дерево у самого локтя.
Мэллори издала вопль и метнула кинжал, который застрял в груди бросателя топора. Тот со смехом рухнул на колени.
– Лихо! – успел сказать он, перед тем как упал и умер.
Хафборн прорубался сквозь вражеские ряды, неистово орудуя секирами, – руки, ноги и головы отлетали только так. Вскоре Хафборн напоминал игрока в пейнтбол с одной краской – красной. До чего противно – ужас. И пугающе. А хуже всего знаете что? Для эйнхериев это была вроде как игра. Они убивали с упоением. А умирали так, словно кто-то вырубил их аватар в игре «Зов долга». Дурацкая игра, никогда не любил.
– Ай, вот фигня, – пробормотал один парень, изучая четыре стрелы, торчащие у него в груди.
– Завтра получишь у меня, Трикси! – выкрикнул другой и завалился на бок, пронзённый в живот копьём.
Ти Джей колол и отмахивался своим штыком направо и налево, распевая «Боевой гимн Республики».
Икс прокладывал себе дорогу через полчища противников кулаками. Из его спины торчал, как иглы дикобраза, десяток стрел, но его это как будто не беспокоило. Каждый раз, когда кулаки Икса встречались, какой-нибудь эйнхерий делался двухмерным.
А что до меня, то я самым жалким образом ковылял рядом, придавленный ужасом, подняв щит и выставив меч. Мне, конечно, сказали, что здешняя смерть – это не навсегда, но верилось в это с трудом. Толпа воинов с острыми предметами жаждала меня убить. А я не хотел убиваться.
Я исхитрился отбить удар меча и отразить щитом брошенное копьё. Одна девушка открылась для удара, и мне надо было бы её заколоть. Но я не смог – а зря. Потому что топор девицы вонзился мне прямо в ляжку. Боль прокатилась по телу до самой шеи.
Мэллори зарубила девицу:
– Давай, Чейз, шевелись! К боли потом привыкнешь.
– Круто, – скривился я. – Уже не терпится.
Ти Джей воткнул штык в забрало средневековому рыцарю.
– Давайте возьмём ту высоту! – Ти Джей указывал в сторону ближайшего холма на опушке леса.
– Зачем?
– Это же высота!
– Ему бы только высоты брать, – проворчала Мэллори. – Это такая тема у них в Гражданской войне.
Мы двинулись к холму сквозь гущу боя. Нога у меня всё ещё болела, но кровь остановилась. Это что, так и должно быть?
Ти Джей вскинул винтовку и возопил:
– Вперёд!
И вот тут-то его со спины и настиг дротик.
– Ти Джей! – заорал я.
Он поймал мой взгляд, выдавил слабую улыбку и впечатался лицом в грязь.
– Бальдрова мать! – выругалась Мэллори. – Пошли, новенький.
Она схватила меня за руку и поволокла дальше. Дротики так и порхали у меня над головой.
– И у вас такое каждый день? – осведомился я.
– Нет. Сказано же тебе: по четвергам – драконы.
– Но…
– Слушай, Боб Печёный, это всё вопрос привычки. Думаешь, это и есть трэш? Погоди, вот начнётся Рагнарёк, тогда и поговорим.
– Почему это я Боб Печёный? Ти Джей тоже из Бостона. Почему он не Боб Печёный?
– Потому что Ти Джей не так достаёт, как ты.
Мы добрались до опушки. Икс и Хафборн прикрывали с тыла, притормаживая преследующие нас орды. А это правда были орды. Все разрозненные группки бросили тузить друг друга и всем скопом накинулись на нас. Кое-кто показывал на меня. А некоторые выкрикивали моё имя, причём как-то не по-доброму.
– Они тебя засекли, – вздохнула Мэллори. – Слушай, я, конечно, не прочь взглянуть, как тебя потрошат, но лучше бы издалека. Ну да что уж теперь.
Я чуть не спросил: а чего я-то им сдался? Но не стал: и так ясно. Я новенький. Естественно, эйнхерии всей оравой набросятся на меня и других новичков. Вполне возможно, Ларс Альстрём уже лежит где-то обезглавленный. Деде уже носится, размахивая обрубками рук. Эйнхерии-ветераны сделают всё, чтобы нам было побольнее и пострашнее, а сами полюбуются, как мы сдюжим. И я разозлился.
Мы взбирались по склону холма, петляя в поисках укрытия от дерева к дереву. Хафборн ринулся в одиночку на пару десятков парней, преследовавших нас, и уложил их всех. Когда он со смехом разогнулся, в его глазах плясали искры безумия. И кровь у Хафборна шла примерно из десятка ран. А в груди у него, прямо над сердцем, торчал кинжал.
– Как он до сих пор не умер? – спросил я.
– Он берсерк. – Мэллори смотрела назад, на Хафборна, и в её взгляде мешались брезгливость, раздражение и что-то ещё… восхищение? – Этот идиот будет драться, пока его в буквальном смысле слова не порубят на куски.
Мэллори нравится Хафборн, кликнуло у меня в голове. Если вы обзываете кого-то идиотом через каждые полслова – значит, вы на него запали. При других обстоятельствах я бы над Мэллори поприкалывался. Но пока она восхищённо пялилась на Хафборна, раздалось звучное влажное «чпок!» – и оказалось, что из горла Мэллори торчит стрела.
Она обернула ко мне мрачное лицо, всем своим видом говоря: «Это ты во всём виноват». И упала.
Я присел рядом и положил руку ей на шею. Я чувствовал, как из Мэллори утекает жизнь. Я ощущал разорванную артерию, гаснущее сердцебиение – в общем, все повреждения, которые нужно исправлять. Мои пальцы вроде бы начали нагреваться. Будь у меня побольше времени…
– Берегись! – взревел Хафборн.
Я успел поднять щит – и о него лязгнул меч. Я пихнул противника, и тот скатился с холма. Руки у меня ныли. В висках стучало, но я кое-как встал на ноги.
Ярдах в сорока от меня Хафборн бился с целой ратью: воины истыкали его всего копьями и обстреляли со всех сторон. Он каким-то чудом умудрялся сражаться, но было ясно, что долго он не протянет.
Икс вырвал у какого-то эйнхерия автомат Калашникова и врезал противнику прикладом по голове.
– Вперёд, Магнус Боб Печёный! – сказал полутролль. – Держи герб девятнадцатого этажа!
– Не хочу я такое прозвище, – пробурчал я. – Не буду Бобом Печёным.
Я потащился вверх по склону. На самой вершине я привалился к большому дубу, а Икс тем временем налево и направо колошматил, бил наотмашь и сталкивал лбами эйнхериев, вырубая их.
В плечо мне ударила стрела, пригвоздив к дереву. От боли я чуть не отключился, но ухватил стрелу за древко и высвободился. Кровь тут же перестала течь. И рана моментально затянулась, словно её залили горячим воском.
Надо мной мелькнула какая-то тень – что-то тёмное и большое обрушилось с неба. За долю секунды я сообразил, что это валун. И ещё доля секунды у меня ушла на то, чтобы понять, куда он сейчас прилетит.
Но я опоздал. Только я раскрыл рот, чтобы предупредить Икса, как полутролль и ещё с десяток эйнхериев оказались погребёнными под двадцатитонной глыбой известняка. На глыбе было написано «С ЛЮБОВЬЮ ОТ 63-ГО ЭТАЖА».
Сотня эйнхериев уставились на валун. Вокруг них сыпались листья и сломанные ветки. А потом все эйнхерии, как по команде, обернулись ко мне.
И в грудь мне ударила ещё одна стрела. Я заорал – больше от ярости, чем от боли, – и выдернул её.
– Ух ты, – восхитился кто-то из эйнхериев. – Да он быстрый целитель.
– Копьё попробуйте, – посоветовал кто-то. – А лучше два.
Они говорили так, точно я был пустым местом. Или загнанным зверем, над которым можно вволю экспериментировать.
Два или три десятка воинов взметнули копья. И тогда ярость, клокотавшая внутри меня, прорвалась наружу. Я закричал, и от меня, точно взрывная волна, прокатилась энергия. Тетивы полопались. Мечи выпали из рук хозяев. Копья, автоматы, секиры полетели в кусты.
Всё это закончилось так же стремительно, как началось. И теперь меня окружала сотня безоружных эйнхериев.
Парень с синей раскраской был в переднем ряду, бейсбольная бита валялась у его ног. Он в ужасе таращился на меня:
– Что это было?!
У воина рядом с ним была повязка на глазу и красные кожаные доспехи, все в затейливых завитушках. Он опасливо согнулся и подобрал с земли свой топор.
– Сейд альвов, – произнёс Одноглазый. – Нехило ты выдал, сын Фрейра. Я уж сколько веков этого фокуса не видал. Но костяная сталь лучше. – И с этими словами он рубанул меня топором по лицу. Я закрыл глаза, и мир вокруг померк.

Глава 20. Переходи на тёмную сторону. У нас есть печеньки

– СНОВА УМЕР, ДА? – произнёс знакомый голос.
Я открыл глаза. Я стоял посреди павильона, окружённого колоннами из серого камня. Снаружи не было ничего – только чистое небо и прозрачный воздух. По мраморному полу гулял холодный ветер. Под его порывами метался огонь в очаге посередине и трепетало пламя в жаровнях, расставленных по углам высокого помоста. Три ступени вели вверх, а наверху стоял трон – этакий двухместный диванчик из белого дерева, изукрашенный мудрёными изображениями зверей, птиц и веток. Сиденье было оторочено мехом горностая. На троне, развалившись, сидел тот самый тип в футболке «Ред Сокс». И ел печенюшки с начинкой.
– Добро пожаловать в Хлидскьяльв. – Тип широко улыбнулся, и его прошитые шрамами губы разъехались, точно застежка-молния. – Это Высокий престол Одина.
– Но вы не Один, – заявил я, мастерски прибегнув к методу исключения. – Вы Локи.
«Красные носки» удовлетворённо хмыкнул:
– Ничто не ускользнёт от твоего проницательного взора.
– Во-первых, что мы тут делаем? И во-вторых, почему престол Одина называется Лид Скальпом?
– Хлидскьяльв. В начале «х», на конце «в», в середине «я». Произносить надо с придыханием, будто харкаешь.
– Если подумать, мне, в общем-то, плевать.
– Напрасно ты так. Именно тут всё и началось. Это и есть ответ на твой первый вопрос: что мы тут делаем? – Он похлопал по сиденью рядом с собой. – Присоединяйся. Бери печенье.
– Э-э… нет, спасибо.
– Вот и зря. – Он отломил кусочек печенья и бросил в рот. – Это лиловая глазурь… Даже не представляю, с чем сравнить вкус, но безумно хорошо.
Мне сдавило горло. Это само по себе странно с учётом того, что это сон и вообще я, судя по всему, умер.
Взгляд Локи выводил меня из равновесия. У него в глазах плясали те же искры, что и у Сэм, но Сэм вроде как держала пламя в узде. А у Локи взгляд неустанно скользил с места на место, как раздуваемый ветром огонь в очаге, который ищет, что бы такое спалить.
– Фрейр однажды тут сидел, – заметил он, поглаживая горностаевый мех. – Знаешь эту историю?
– Нет… Но разве кому-то позволяется занимать престол Одина, кроме самого Одина?
– Ты прав. Это позволено только Одину и Фригг, владыке и владычице. Лишь они могут восседать тут, обозревая все Девять миров. Стоит им сосредоточиться – и они отыщут всё, что пожелают. Но если на престол сядет кто-то другой… – Локи поцокал языком. – Чары престола могут таить страшное заклятие. Я и сам в жизни не стал бы рисковать, не будь это иллюзия. А твой отец рискнул. Он отважился на мятеж. – Локи откусил ещё от лиловой печенюшки. – Я всегда восхищался им за это.
– И?..
– И вместо того чтобы узреть искомое, он узрел желаемое. И это разрушило его жизнь. Так он и утратил свой меч. Он… – Тут Локи поморщился. – Извини. – Он изогнул шею, лицо исказилось, будто он собрался чихнуть. Потом с его губ слетел крик боли. Когда Локи снова обернулся ко мне, от шрама на переносице поднимались струйки дыма.
– Прости, – снова извинился он. – Бывает, яд расплёскивается и попадает в глаза.
– Яд. – Я вспомнил очередной кусок из мифологии. – Вы кого-то там убили. Боги захватили вас и связали. И там ещё что-то про яд. Так где вы сейчас находитесь?
Локи криво усмехнулся:
– Там же, где и всегда. Боги – да, они связали меня на совесть. Но это не столь важно. Время от времени я могу отправлять в разные места части своей сущности. Скажем, если мне хочется поболтать с близким другом!
– Если у кого футболка «Ред Сокс», так это ещё не значит, что мы друзья.
– О, какая печаль! – Глаза Локи заискрились. – А ведь моя дочь Самира разглядела в тебе нечто. Мы могли бы помочь друг другу.
– Это вы ей приказали доставить меня в Вальгаллу?
– О нет. Это была не моя идея. В тебе, Магнус Чейз, заинтересованы многие. И не все они так же приветливы и услужливы, как я.
– Вы бы могли, к примеру, приветливо услужить собственной дочери. А то её вышибли из валькирий за то, что она выбрала меня.
Его улыбка погасла:
– Таковы они, эти боги. Они и меня отвергли – и это после того, как я столько раз спасал их шкуры! О Самире не беспокойся. Она сильная. Она справится. Меня больше тревожишь ты.
По павильону пронёсся порыв холодного ветра – такой мощный, что под его напором я проскользил несколько дюймов по гладкому каменному полу.
Локи смял обёртку из-под печенья:
– Уже скоро ты очнёшься. А до этого прими один совет.
– Надо думать, мне не отвертеться.
– Меч Лета, – произнёс Локи. – Твой отец, сидя на этом самом престоле, увидел то, что предрешило его судьбу. Он отдал меч. Меч перешёл к его слуге и посланцу Скирниру.
В мыслях я перенёсся на мост Лонгфелло – меч гудел в моей руке, словно силясь заговорить.
– Дядя Рэндольф упоминал Скирнира, – вспомнил я. – Его потомок был в том кораблекрушении.
Локи изобразил бурные аплодисменты:
– И на месте кораблекрушения меч пролежал тысячу лет, ожидая того, кто явится и востребует его. Того, кто наделён правом владеть им.
– То есть меня.
– О, ты не единственный, кто может воспользоваться этим мечом. Мы всё знаем, что случится в Рагнарёк. Норны предрекли нам наши судьбы. Фрейр… Бедняга Фрейр, из-за того выбора, что он некогда сделал, падёт от руки Сурта. Властелин огненных великанов сразит Фрейра его же собственным утраченным мечом.
Что-то больно кольнуло меня над переносицей, как раз там, куда пришёлся топор зарубившего меня эйнхерия.
– Так вот зачем Сурту меч. Он готовится к Рагнарёку.
– Не только для этого. С помощью меча он запустит цепь событий, которые ускорят Гибель Богов. Через восемь дней, если ты не помешаешь ему, он освободит от пут моего сына Волка.
– Вашего сына?.. – Ладони у меня вспотели. Перед глазами всё плыло. Слишком много вопросов роилось в голове. – Погодите… а вам-то разве не суждено сражаться в Рагнарёк против богов?
– Да, но так решили боги, не я. Касательно судьбы, Магнус, штука вот в чём: мы не в силах изменить всю картину, но наш выбор определяет детали. Именно так мы восстаём против судьбы, так мы оставляем след. Как ты захочешь поступить?
Образ Локи замерцал. На мгновение я увидел его распростёртым на каменной плите, привязанным за щиколотки и запястья какими-то осклизлыми верёвками, корчащимся от боли. А потом увидел его на больничной койке, над ним склонилась женщина-врач, она мягко положила ладонь ему на лоб. Эта женщина была точно как Сэм, только взрослая – непослушные тёмные локоны выбиваются из-под красного платка, губы сочувственно сжаты.
Локи снова возник на престоле, стряхивая крошки от печенья с футболки «Ред Сокс».
– Я не стану учить тебя, что делать, Магнус. В этом и есть разница между мной и богами. Я лишь задам тебе вопрос. Когда тебе представится случай воссесть на Одинов престол – а этот день всё ближе, – последуешь ли ты, подобно твоему отцу, зову сердца, зная, что это решение будет для тебя роковым? Поразмысли над этим, сын Фрейра. Возможно, мы ещё побеседуем, если, конечно, ты переживёшь эти восемь дней.
И тут мне начал сниться другой сон. Локи пропал. Жаровни разлетелись на куски, усыпав помост раскалёнными углями, и высокий престол Одина скрылся в пламени. Облака превратились в насыпи из вулканического пепла. В дыму над пылающим троном засверкали багровые глаза.
– ТЫ. – Голос Сурта окатил меня, как из огнемёта. – ТЫ ЛИШЬ ЗАДЕРЖАЛ МЕНЯ. ТЕПЕРЬ ТЫ ЗАСЛУЖИЛ КУДА БОЛЕЕ ТЯГОСТНУЮ, БОЛЕЕ ДЛИТЕЛЬНУЮ СМЕРТЬ.
Я попробовал что-то возразить. Но от жара у меня в лёгких совсем не осталось кислорода. Губы потрескались и пошли волдырями.
Сурт расхохотался:
– ВОЛК ПОЛАГАЕТ, ОТ ТЕБЯ МОЖЕТ БЫТЬ ТОЛК. Я ТАК НЕ СЧИТАЮ. КОГДА МЫ ВСТРЕТИМСЯ ВНОВЬ, ТЫ СГОРИШЬ, СЫН ФРЕЙРА. ТЫ И ТВОИ ДРУЗЬЯ ПОСЛУЖИТЕ МНЕ РАСТОПКОЙ. ОТ ТЕБЯ ВОЗГОРИТСЯ ТО ПЛАМЯ, КОТОРОЕ ИСПЕПЕЛИТ ДЕВЯТЬ МИРОВ ДОТЛА.
Дым сделался ещё гуще. Я уже не мог ни дышать, ни видеть.

Я распахнул глаза и резко сел, хватая воздух ртом. Я лежал на кровати в своём номере. Сурт исчез. Я потрогал лицо – никакого ожога не было. И в голове не торчал топор. Все мои боевые раны затянулись.
И всё же тело гудело от тревоги. Знаете, будто я заснул на рельсах, а мимо с рёвом мчится высокоскоростной состав.
Сон уже улетучивался. Я цеплялся мыслями за ключевые моменты: престол Одина, Локи и печеньки, «мой сын Волк», Сурт, обещающий испепелить дотла все Девять миров. Искать во всём этом некий смысл казалось столь же вредным для головы, как получать по ней топором.
В дверь постучали.
Решив, что это кто-то из соседей по этажу, я выпрыгнул из постели и помчался открывать. Но, распахнув дверь, нос к носу столкнулся с валькирией Гуниллой. И тут я осознал, что стою перед ней в одних трусах.
Лицо её приобрело пунцовый оттенок, подбородок закаменел.
– О, – только и выдавила она.
– Капитан Горилла, – сказал я. – Какая честь.
Но она быстро совладала с собой и прошила меня лучами леденящего взгляда:
– Магнус Чейз, ты воскрес невероятно быстро.
По её тону я догадался, что Гунилла не ожидала застать меня в номере. Тогда зачем, спрашивается, она стучала?
– Я что-то время не засёк, – ответил я. – Быстро, говоришь?
– Очень. – Она смотрела куда-то мимо меня, точно искала что-то. – У нас несколько часов до ужина. Я могла бы устроить тебе обзорный тур по отелю, раз уж твоя валькирия отчислена.
– Ты хотела сказать – отчислена твоими усилиями.
Гунилла примирительно подняла ладони:
– Я норнам не указываю. Наши судьбы в их руках.
– Круто вы устроились. – Я вспомнил высказывания Локи насчёт «наш выбор определяет детали» и «так мы восстаём против судьбы». – А со мной что? Вы уже решили – то есть не вы, а норны, естественно, – что меня ждёт?
Гунилла нахмурилась. Я ощущал её напряжение и неловкость. Что-то её беспокоит – возможно, даже пугает.
– Таны сейчас обсуждают твою ситуацию. – Она сняла ключ со связки на поясе. – Давай пройдёмся по отелю, поговорим. Если я узнаю тебя получше, то смогу выступить в твою защиту. Хотя ты, разумеется, вправе отвергнуть мою помощь. Тогда пеняй на себя. Может, тебе и повезёт. Назначат коридорным поработать пару-тройку веков. Или посуду мыть на кухне.
Культурный досуг с Гуниллой – так себе перспектива. Но во время экскурсии по отелю я наверняка увижу всякие ценные штуки – например, выходы. И к тому же после таких снов мне не очень-то хотелось оставаться в одиночестве.
– Давай свой обзорный тур, – согласился я. – Но, вероятно, мне стоит что-нибудь надеть?

Глава 21. Гунилла поджарилась, и это не смешно. Разве только самую капельку

ГЛАВНОЕ, ЧТО Я УСВОИЛ: в Вальгалле без навигатора никуда. Даже Гунилла плутала в этих бесконечных коридорах, банкетных залах, садах и гостиных.
Когда мы ехали в служебном лифте, она сказала:
– А вот здесь ресторанный дворик.
Двери разъехались – и на нас обрушилась волна пламени.
У меня сердце ушло в пятки: я сразу решил, что Сурт таки до меня добрался. Гунилла заверещала и шарахнулась назад в лифт. Я начал наугад лупить по кнопкам, пока двери наконец не закрылись. И тогда я принялся сбивать пламя с подола её платья.
– Ты как? – спросил я. Пульс у меня не утихомиривался. А у Гуниллы руки были все сплошь в красных дымящихся пятнах.
– Ожоги-то заживут, – ответила она. – А вот репутация пропала. Это… это был Муспелльхейм, а никакой не ресторанный дворик.
Неужели Сурт как-то просчитал наше маленькое отклонение от маршрута? Или в Вальгалле все лифты имеют привычку распахиваться в огненный мир? Даже не знаю, что хуже.
Судя по напряжённому голосу, Гунилле было очень больно. Я вспомнил, как я стоял на коленях возле умирающей Мэллори Кин – как я почувствовал, что ́ именно надо лечить, и вылечил бы, будь у меня время.
Я опустился на колени возле валькирии:
– Можно?
– Что ты хочешь…
Я коснулся её предплечья. Мои пальцы задымились, вытягивая жар из её кожи. Краснота исчезла. Ожоги затянулись. Даже обожжённый кончик носа и тот принял нормальный вид.
Гунилла таращилась на меня, словно у меня выросли рога:
– Как ты это… И ты сам не обжёгся! Как?!
– Понятия не имею. – На меня вдруг накатила слабость. Голова закружилась. – Везение? Здоровый образ жизни? – Я резко попытался встать – и упал.
– Тихо-тихо, сын Фрейра. – Гунилла схватила меня за руку.
Двери лифта вновь разъехались. На этот раз мы и правда очутились в ресторанном дворике. В воздухе плыли ароматы курицы с лимонным соусом и пиццы.
– Давай-ка пойдём потихоньку, чтобы не стоять, – предложила Гунилла. – Пускай в голове прояснится.
Мы являли собой довольно странную парочку, пока ковыляли через ресторанный дворик: я бессильно повис на капитане валькирий, а у неё платье изодрано в лохмотья и дымится.
Мы повернули в коридор, вдоль которого тянулись двери конференц-залов. В одном из них парень в шипованном кожаном доспехе показывал презентацию в PowerPoint. Ему внимали больше десятка воинов, а он вещал, какие слабаки на самом деле эти горные тролли.
Ещё через несколько дверей валькирии в блестящих праздничных колпаках сгрудились вокруг торта-мороженого. На торте горела свеча в форме цифры 500.
– Кажется, полегчало, – сказал я Гунилле. – Спасибо.
Я сделал несколько нетвёрдых шагов, но на ногах устоял.
– У тебя потрясающие способности целителя, – заметила Гунилла. – Фрейр – бог изобилия и плодородия, роста и жизненных сил. Наверное, этим всё и объясняется. Но я никогда не встречала эйнхерия, который мог бы так быстро исцелиться. Не говоря уж о том, чтобы исцелять других.
– Я понимаю не больше твоего, – пожал плечами я. – Обычно я даже пластырь налепить не в состоянии.
– А твоя устойчивость к огню?
Я сосредоточился на узоре ковра, стараясь ступать ровно. Идти я уже мог, но из-за исцеления ожогов Гуниллы чувствовал себя, будто только что тяжело переболел воспалением лёгких.
– Не уверен, что я так уж устойчив к огню, – сказал я. – Мне раньше случалось обжигаться. Просто я… я хорошо переношу экстремальные температуры. Холод. Жару. Как тогда, на мосту Лонгфелло. Когда я вошёл в огненную стену… – Я осёкся. Гунилла же своими руками отредактировала моё видео. Вот идиот! – Но ты и сама знаешь не хуже меня.
Гунилла, похоже, сарказма не заметила. Она рассеянно поглаживала головку одного из молотков в своём патронташе, словно это не молоток, а котёнок.
– Вероятно… В самом начале творения было лишь два мира: Муспелльхейм и Нифльхейм, огонь и лёд. Жизнь зародилась между этими двумя полюсами. Фрейру подвластны умеренные широты, и посевы, и урожаи. Фрейр – это золотая середина. Видимо, поэтому тебе не страшны ни жар, ни холод. – Гунилла покачала головой. – Но точно я тебе не скажу, Магнус Чейз. Слишком давно я не встречала детей Фрейра.
– Почему? Разве нам нельзя в Вальгаллу?
– О, в древние времена у нас бывали дети Фрейра. К примеру, шведские короли, его потомки. Но вот уже несколько веков в Вальгаллу не попадал ни один отпрыск Фрейра. Всё-таки Фрейр из ванов.
– А это плохо? Сурт назвал меня ванским отродьем.
– Это был не Сурт.
Я вспомнил свой сон – горящие в дыму глаза:
– Это был Сурт.
Гунилла, очевидно, хотела заспорить, но передумала:
– Как бы то ни было, боги делятся на два больших народа. Асы – это в основном боги войны: Один, Тор, Тюр и остальные. Ваны – скорее боги природы: Фрейр, Фрейя, их отец Ньёрд. Я очень сильно упрощаю, но тем не менее. Давным-давно между двумя народами шла война. И они почти уничтожили Девять миров. Наконец они разрешили свои противоречия. Стали заключать смешанные браки. Объединились в борьбе с великанами. Но они остаются двумя разными народами. У некоторых ванов есть дворцы в Асгарде, обители асов, но у ванов свой собственный мир, Ванахейм. Если дети ванов гибнут смертью храбрых, то они редко попадают в Вальгаллу. Чаще они отправляются в загробный мир ванов, которым повелевает богиня Фрейя.
С минуту я переваривал услышанное. У богов есть народы. Они воюют. И вот это всё. Но последняя часть, про загробный мир ванов…
– В смысле есть ещё какое-то место типа Вальгаллы, но для детей ванов? И я не там, а тут? А вдруг моя мама в том мире? А вдруг мне тоже полагалось…
Гунилла взяла меня за руку. Её синие глаза горели праведным гневом:
– Вот именно, Магнус. Видишь, что натворила Самира аль Аббас! Я не утверждаю, что все дети ванов должны отправляться в Фолькванг…
– Куда? В «Фольксваген»?
– В Фолькванг. Это владения Фрейи, её палаты павших.
– А.
– Но мне кажется, ты вполне мог попасть туда. Это было бы уместнее. Половина героев восходит к Одину, половина – к Фрейе. Это одно из условий договора, завершившего войну богов тысячи лет назад. И почему же, интересно, Самира доставила тебя сюда? «Выбор неверен, смерть неверна». Она дочь Локи, отца вселенского зла. Ей нельзя доверять.
Тут я замялся. Не то чтобы я хорошо знал Самиру, но она казалась вполне ничего. Правда, и её папочка, Локи, тоже не без этого…
– Можешь мне не верить, – продолжала Гунилла. – Но это твоя презумпция невиновности. Я считаю, ты не замешан в планах Самиры.
– В каких планах?
Гунилла горько рассмеялась:
– Приблизить Гибель Богов, конечно же. Развязать войну, пока мы к ней не готовы. Вот чего хочет Локи.
Меня так и подмывало заявить: а вот и нет, Локи мне совсем другое говорил. По-моему, ему как раз выгоднее, чтобы у Сурта с мечом ничего не выгорело… Но я благоразумно решил промолчать. Вряд ли стоит ставить Гуниллу в известность, что я любитель потрындеть с отцом вселенского зла.
– Если ты так ненавидишь Самиру – зачем ты вообще взяла её в валькирии?
– Это не я её взяла. Командую валькириями я, но подбирает их Один. Самира аль Аббас была последней валькирией, которую он выбрал. Это случилось два года назад при… довольно необычных обстоятельствах. И после этого Всеотец не появлялся в Вальгалле.
– Думаешь, Самира его убила?
Я сказал это в шутку, но Гунилла так и вскинулась:
– Самире аль Аббас не место среди валькирий, вот что я думаю! И ещё, что она служит своему отцу, она шпионка и диверсантка. И то, что её отчислили, – это моё главное достижение в жизни.
– Ничего себе.
– Магнус, ты её совсем не знаешь. Когда-то у нас жил ещё один отпрыск Локи. Он… он был не таким, каким казался. Он… – Гунилла умолкла на полуслове, как будто слова причиняли ей боль. – Неважно. Я поклялась, что больше не позволю обвести себя вокруг пальца. Я намерена оттягивать Рагнарёк как можно дольше. – В её голосе угадывался еле заметный страх. Сейчас она говорила не как дочь бога войны.
– А зачем оттягивать-то? – спросил я. – Вы все тренируетесь для Рагнарёка. Это же типа ваш шикарный выпускной.
– Ты не понимаешь. Идём, я должна тебе кое-что показать. Мы пройдём через сувенирный магазин.
Я-то решил, что «сувенирный магазин» – это такая разукрашенная каморка, где продают дешёвые побрякушки из Вальгаллы. Но оказалось, это пятиэтажный торговый центр, да ещё комплекс для торгово-выставочных мероприятий. Мы миновали супермаркет, бутик викингской одежды с новейшими фасонами и дисконт ИКЕА (честно!).
Большую часть торговых площадей занимали прилавки, киоски и мастерские. Стоящие возле наковален бородатые детины в кожаных фартуках предлагали бесплатные образцы наконечников для стрел. Там были специализированные лавки со щитами, копьями, луками, шлемами и пивными кружками (тысячами пивных кружек). В лавках попросторнее размещались целые корабли.
Я похлопал по борту шестидесятифутового драккара:
– Такой ко мне в ванну не влезет.
– У нас в Вальгалле есть несколько озёр и рек, – ответила Гунилла. – И на двенадцатом этаже можно сплавляться на плотах по реке с порогами. Все эйнхерии должны владеть навыками мореходства, чтобы сражаться на море так же хорошо, как на суше.
Я ткнул пальцем в сторону площадки для верховой езды, где топталась на привязи дюжина лошадей.
– А лошади? По коридорам, что ли, скакать?
– Естественно, – кивнула Гунилла. – Мы не возражаем против домашних животных. Но ты взгляни, Магнус: оружия мало. Большая недостача оружия.
– Ты так пошутила, да? Тут оружие продают мегатоннами.
– Но его недостаточно, – настаивала Гунилла. – Для Рагнарёка этого мало. – Она провела меня мимо прилавков с разной скандинавской дребеденью к большой железной двери с надписью «ВХОД ПО ОСОБОМУ РАЗРЕШЕНИЮ» и всунула один из ключей в замочную скважину. – Это я мало кому показываю. Слишком гнетущее зрелище.
– Снова огненная стена, да?
– Хуже.
За дверью оказались ступеньки. Потом ещё. И ещё. Я пытался считать лестничные марши, но когда мы добрались до верха, я уже сбился со счёта. Мои хвалёные мускулистые ноги эйнхерия подгибались, как переваренные спагетти.
Наконец мы вступили на узкий балкон.
– Это мой любимый вид, – сообщила Гунилла.
Я не смог разделить её восторгов – пытался не умереть от головокружения.
Балкон опоясывал отверстие в потолке Трапезной Павших Героев. Верхние ветви дерева Лерад тянулись ввысь, образуя зелёный купол размером с геодезическую сферу из Диснейленда. Внутри, глубоко внизу, суетился гостиничный персонал – они бегали туда-сюда как термиты, готовя всё к вечерней трапезе.
От внешнего края балкона шла под уклон крыша, крытая вместо черепицы золотыми щитами. Золото горело красным в закатном свете, и мне казалось, будто я стою на поверхности металлической планеты.
– А почему ты это мало кому показываешь? – удивился я. – Ну да, вид не для слабонервных, но ведь красиво же.
– А вот, гляди. – И Гунилла подтащила меня к внешнему краю балкона. Туда, откуда сквозь зазор между двумя секциями крыши открывался вид за пределы отеля.
Я взглянул вниз – и у меня глаза вылезли на лоб. В шестом классе на естествознании учитель показывал нам презентацию о размерах Вселенной. Сперва он наглядно объяснил, что Земля очень большая. Потом – что она ничтожна в сравнении с Солнечной системой. А Солнечная система – в сравнении с Галактикой и так далее и так далее. И тогда я почувствовал, что я всего лишь пылинка под мышкой у блохи.
Во все стороны от Вальгаллы до самого горизонта раскинулся сверкающий город. Он сплошь состоял из дворцов, и каждый размерами и внушительностью не уступал Вальгалле.
– Это Асгард, – сказала Гунилла. – Обитель богов.
Я обозревал крыши, целиком сделанные из слитков серебра, кованые бронзовые двери – такие широкие, что через них спокойно пролетит сверхзвуковой бомбардировщик, – крепкие башни, пронзавшие небосвод. Улицы, мощённые золотом. Сады размером с Бостонскую гавань. Город замыкали в кольцо крепостные стены, рядом с которыми Великая Китайская стена казалась бортиком для песочницы.
В стенах виднелись ворота – так далеко, что я едва их различал. В ворота уходила самая широкая улица города. На дальнем конце дорога терялась в радужном многоцветье и делалась словно огонь в призматическом камине.
– Это Биврёст, – сказала Гунилла. – Радужный мост между Асгардом и Мидгардом.
Про мост Биврёст я слышал. В моей детской книжке это была семицветная пастельная дуга с милыми кроликами, пляшущими у подножия. У этого моста милых кроликов не наблюдалось. И вообще зрелище было жуткое. С радугой оно соотносилось примерно как ядерный взрыв с грибом.
– Идти по нему дозволено лишь богам, – объяснила Гунилла. – Любой другой тут же сгорит, едва ступив на мост.
– Но мы-то… в Асгарде?
– Конечно. Вальгалла – один из чертогов Одина. Поэтому внутри отеля эйнхерии бессмертны.
– А ты, значит, можешь ходить туда-сюда, глазеть на богов, продавать гёрл-скаутские печеньки и всё такое?
Гунилла скривила губы:
– Даже взирая на Асгард, ты не испытываешь должного почтения.
– Не-а, если честно.
– Нам запрещено бывать в городе богов без официального разрешения Одина. По крайней мере, до Рагнарёка. Тогда нам предстоит защищать ворота.
– Но вы же умеете летать.
– Нам туда нельзя. Если я попробую, то просто упаду с неба. Но ты не видишь главного, Магнус. Посмотри на город внимательнее. Замечаешь что-нибудь?
Я ещё раз обвёл пристальным взглядом все окрестности, стараясь не отвлекаться на всю эту серебряно-золотую пышность и устрашающие размеры. На одном окне висели богатые портьеры – все изодранные. В одном саду статуи совсем заглушил колючий кустарник. На улицах было безлюдно. И ни в одном окне не горел свет.
– А где все? – спросил я.
– То-то и оно. Некому мне продавать гёрл-скаутские печеньки.
– Значит, все боги ушли?
Гунилла обернулась ко мне. В лучах вечернего солнца молотки в её патронташе искрились оранжевым.
– Кто-то забылся долгим сном. Кто-то странствует по Девяти мирам. Кто-то ещё время от времени показывается. Мы не понимаем, что происходит, вот в чём штука. Я уже пять сотен лет в Вальгалле – и никогда не видела, чтобы боги были такими вялыми, такими праздными. А в последние два года… – Она сорвала листок с низко свисающей ветки дерева Лерад. – Два года назад что-то изменилось. Валькирии и таны это почувствовали. С тех пор преграды между Девятью мирами истончаются. Инеистые и огненные великаны чаще совершают набеги на Мидгард. Твари из Хельхейма врываются в миры живых. Боги отстранились и хранят молчание. Как раз когда это началось, Самира и сделалась валькирией – тогда мы в последний раз видели Одина. И твоя мать погибла тогда же.
Над моей головой кружил ворон. Потом подлетели ещё двое. Я опять вспомнил маму: у неё была излюбленная шуточка по поводу хищных птиц, которые частенько преследовали нас во время походов: «Они думают, что мы уже умерли. Давай же не стой, пляши!»
Но сейчас мне меньше всего хотелось плясать. Мне хотелось одолжить у Гуниллы пару-тройку молотков и посбивать ими птиц.
– По-твоему, это как-то связано?
– Все, что мне известно… это то, что мы не готовы к Рагнарёку. А тут появляешься ты. Норны изрекают зловещее предсказание, назвав тебя Провозвестником Волка. Это нехорошо, Магнус. Не исключено, что Самира аль Аббас годами тебя выслеживала, выжидала подходящий момент, чтобы внедрить тебя в Вальгаллу.
– Внедрить?
– Те двое друзей, которые были с тобой на мосту, – они ведь опекают тебя с тех самых пор, как ты стал бездомным. Возможно, они сообщники Самиры.
– Ты о Блитце и Хэрте? Да они обычные бомжи.
– Разве? А тебе не казалось странным, что они так о тебе заботятся?
Я бы с радостью послал её в Хельхейм, но если честно… Блитц и Хэрт и впрямь вели себя несколько странно. Хотя если живёшь на улице, «странно» – весьма относительное понятие.
Гунилла взяла меня за руку:
– Магнус, я сначала не поверила, но если на мосту и правда был Сурт, если ты и правда нашёл Меч Лета… В таком случае тебя используют силы зла. И если Самира аль Аббас требует, чтобы ты отыскал меч, – значит, именно этого ты делать не должен. Оставайся в Вальгалле. Пусть таны разбираются с пророчеством. Поклянись, что так и сделаешь, – и я выступлю перед танами на твоей стороне. Я сумею убедить их, что ты достоин доверия.
– А иначе пеняй на себя, ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать лишь то, что к завтрашнему утру таны объявят о своём решении касательно твоей судьбы. И если ты не достоин нашего доверия, мы примем меры предосторожности. Мы должны знать, на чьей ты стороне.
Я посмотрел вниз, на безлюдные золотые улицы. Я подумал о Самире аль Аббас, которая тащила меня сюда через ледяное ничто, рискуя своей карьерой, – и всё потому, что она решила, будто я храбрый. «У тебя есть потенциал, Магнус Чейз. И не вздумай доказывать, что я не права». А потом её развоплотили посреди пира из-за фейкового видеоролика Гуниллы.
Я отдёрнул руку:
– Ты говорила, что Фрейр – это золотая середина между огнём и льдом. Может, я не хочу выбирать, на чьей я стороне. Может, мне лучше избегать крайностей.
Лицо Гуниллы словно захлопнулось, как оконные ставни.
– Я могущественная противница, Магнус Чейз. Предупреждаю в первый и последний раз: если ты станешь пособником Локи, если замыслишь ускорить Рагнарёк – пощады не жди.
Я изо всех сил постарался не отвести взгляд. Хотя лёгкие мои трепетали в груди, как птица.
– Я буду иметь в виду.
Звук рога под нами огласил трапезную.
– Обзорный тур окончен, – заявила Гунилла. – С этого самого места, Магнус Чейз, ты идёшь один, без моего сопровождения. – Она пересекла балкон, перемахнула через ограждение и полетела сквозь крону Лерад.
Теперь придётся выбираться в одиночку. И без навигатора.

Глава 22. Мои друзья низвергаются с дерева

К СЧАСТЬЮ, на пути мне встретился дружелюбно настроенный берсерк. Я как раз кружил по спа-комплексу на сто двадцатом этаже, а он выходил из салона мужского педикюра. («Ваши ноги не убивают – убиваете вы!») И берсерк охотно проводил меня к лифтам.
К моменту моего прибытия вечерний пир был в самом разгаре. Я взял курс на Икса – его трудно не заметить даже среди такого скопища народа – и вскоре воссоединился с соседями по девятнадцатому этажу.
Мы обменялись впечатлениями об утренней битве.
– Я слышал, ты использовал сейд альвов! – заметил Хафборн. – Впечатляет!
А я уже почти позабыл о том энергетическом взрыве, повышибавшем у всех оружие из рук.
– Ага, но я… а что такое «сейд альвов»?
– Эльфийская магия, – ответила Мэллори. – Презренное ванское колдовство, недостойное истинного воителя. – Мэллори дружески хлопнула меня по руке. – А ты мне уже больше нравишься.
Я кое-как выдавил улыбку. Совершенно непонятно, как я ухитрился пустить в ход какую-то неведомую эльфийскую магию. Насколько мне известно, я не эльф. Но устойчивость к экстремальным температурам и то, как я исцелил Гуниллу в лифте… Это что, тоже сейд? Или это потому, что я сын Фрейра? Короче, непонятно, какая связь между тем и другим.
Ти Джей поздравил меня с тем, что я водрузил герб девятнадцатого этажа на вершину холма. Икс поздравил меня с тем, что я оставался в живых дольше пяти минут.
Спору нет – приятно ощущать себя частью команды, но разговор я по большей части пропускал мимо ушей. У меня в голове всё ещё гудело после обзорного тура с Гуниллой и сна про Локи на престоле Одина.
Гунилла за почётным столом то и дело шептала что-то на ухо Хельги, и управляющий, глядя на меня, хмурился. Я всё ждал, когда же он призовёт меня и приставит отщипывать виноград на пару с Хундингом, но, видимо, он измышлял более изощрённое наказание.
«…к завтрашнему утру… – предупреждала меня Гунилла, – мы примем меры предосторожности».
Под конец пира Вальгалла приветствовала пару новичков. Их видео были вполне себе геройскими. Норны не являлись. Валькирий не отправляли с позором прочь. Стрелы с пищалками не вонзались в задницы.
Когда толпа эйнхериев в трапезной стала рассасываться, Ти Джей хлопнул меня по плечу:
– Иди поспи. Завтра опять славно падёшь в битве!
– Ура-ура, – вздохнул я.
Но спать я не мог. Я несколько часов мерил номер шагами, как зверь в клетке. Мне совершенно не хотелось дожидаться утреннего приговора танов. После отчисления Самиры в мудрости их суждений я сильно сомневался.
Но какой у меня выбор? Шнырять по отелю, наугад открывая все двери в поисках той, что ведёт в Бостон? Но даже если я и найду выход – где гарантия, что я вернусь к своей прежней беспризорной роскоши? Гунилла, или Сурт, или ещё какая-нибудь скандинавская нечисть меня непременно выследят.
«Мы должны знать, на чьей ты стороне», – сказала мне капитан валькирий.
Я на своей стороне. Меньше всего мне надо влипать во всю эту историю про Гибель Богов. Правда, внутренний голос твердил, что я уже влип, причём безнадёжно. Мама погибла два года назад. И тогда же в Девяти мирах полезла наружу всякая нехорошая фигня. При моей везучести тут как пить дать есть связь. А если мне нужно восстановить справедливость – если я хочу узнать, что же на самом деле случилось с мамой, – тогда я просто не могу как прежде прятаться под мостом.
Но точно так же я не могу тупо слоняться по Вальгалле, ходить на курсы шведского и смотреть презентации о способах одолеть тролля.
Часов в пять утра я сдался и решил, что спать не буду. Пошёл в ванную умываться. На крючке висели свежие полотенца. Дыру в стене заделали. Интересно, это магия – или таны заставили какого-то несчастного лошару чинить всё вручную в качестве наказания? Ничего, может, завтра и я буду стены штукатурить.
Я вышел в атриум и взглянул наверх. Что это за небо я вижу? Над каким миром оно раскинулось? И какие в нём созвездия?
В кронах что-то зашелестело. Нечто тёмное, похожее на человеческую фигуру, вывалилось из ветвей и с болезненным хрустом приземлилось возле моих ног.
– Ой-й-й! – взвыло нечто. – Дурацкая гравитация!
Мой старый добрый приятель Блитц лежал навзничь, стонал и поглаживал левую руку.
Вслед за ним на траву легко соскочил Хэрт, как всегда облачённый в чёрную кожу и свой карамельно-полосатый шарф. Хэрт махнул мне рукой особым жестом, означающим «привет».
Я уставился на них:
– Что вы тут… как вы тут… – И я расплылся в широченной улыбке. Потому что никому в жизни я так не радовался, как этим двоим.
– Рука! – простонал Блитц. – Сломана!
– Ладно. – Я опустился на колени и попытался сосредоточиться. – Я, наверное, смогу тебя исцелить.
– Исцелить?
– Погоди-ка… да ты… переоделся, что ли?
– Ты о моём гардеробе?
– Типа того. – Никогда не видел, чтобы Блитц так сногсшибательно выглядел.
Косматые волосы вымыты и зачёсаны назад. Борода аккуратно подстрижена. Кроманьонские сросшиеся брови прошли через выщипывание и эпиляцию воском. И только зигзагообразный нос остался прежним, не познав косметических новшеств.
А что до одежды, то Блитц определённо обчистил несколько элитных бутиков на Ньюбери-стрит. Сапоги из кожи аллигатора. Чёрный шерстяной костюм словно специально сшит для квадратной фигуры пять на пять футов. И цвет идеально подходит к смуглой коже. Под пиджаком тёмно-серый жилет с огуречным узором плюс часы на золотой цепочке, бирюзовая сорочка и галстук-боло. В общем, Блитц выглядел как чрезвычайно низкорослый, но весьма ухоженный афроамериканский ковбой-гангстер.
Хэрт хлопнул в ладоши, привлекая моё внимание.
«Рука. Починишь?» – просигналил он.
– Ах да. Извини. – Я мягко положил ладонь Блитцу на предплечье. Я ощутил под кожей перелом. Я пожелал, чтобы кости срослись. Щёлк! Кость встала на место. Блитц ахнул. – Попробуй пошевелить, – посоветовал я.
Блитц подвигал рукой. Болезненная гримаса на его лице сменилась удивлённой:
– Надо же, получилось!
Хэрт как будто опешил ещё сильнее: «Магия?! Как?!»
– Честно, я сам понятия не имею, – признался я. – Народ, без обид, я дико рад вас видеть, но… Почему вы сваливаетесь с моего дерева?
– Малыш, – веско произнёс Блитц, – последние двадцать четыре часа мы только и делали, что носились взад-вперёд по Мировому Древу – тебя искали. Вчера ночью мы уже обрадовались, что нашли, но…
– По всей видимости, нашли, – подтвердил я. – Как раз перед рассветом я слышал какое-то шевеление в ветвях.
Блитц развернулся к Хэрту:
– А я тебе говорил, что это тот самый номер!
Хэрт закатил глаза, и его пальцы замелькали так быстро, что я не успевал читать.
– Ой, да брось, – отмахнулся Блитц. – Твоя идея, моя идея – суть не в этом. Суть в том, что мы здесь и Магнус жив! То есть… строго говоря, он мёртв. Но он жив. А значит, босс не убьёт нас!
– Босс? – переспросил я.
У Блитца нервно задёргался глаз:
– Ага. Мы должны сделать признание.
– На самом деле вы вовсе не бомжи, – перебил я. – Прошлым вечером вас показали по видео, и один из танов…
«Видео?» – изобразил Хэрт.
– Ну да. Валькир-ТВ. Короче, один из танов назвал вас гномом и эльфом. И я полагаю, что гном – это ты? – Я ткнул пальцем в Блитца.
– Вот так всегда, – недовольно проворчал Блитц. – Если ростом не вышел, так сразу – гном.
– В смысле ты не гном?
Блитц вздохнул:
– Да нет. Гном.
– А ты… – Я смотрел на Хэрта и не мог произнести это вслух. Я с этим парнем таскался повсюду два года. Он научил меня ругаться на языке жестов. Мы вместе поедали буррито из мусорных баков. Ну какие эльфы так себя ведут!
«Э-Л-Ь-Ф. – Хэрт показал мне слово по буквам. – Можно А-Л-Ь-В».
– Но вы же оба – вылитые люди!
– В действительности, – назидательно заметил Блитц, – это люди – вылитые гномы и эльфы.
– Я сам не верю, что это говорю, но ты ведь не такой уж коротышка. Гномы же меньше. А ты сойдёшь за обычного невысокого мужчину.
– Вот я и сходил за обычного невысокого мужчину, – кивнул Блитц. – Целых два года. Гномы, как и люди, бывают разного роста. Так уж вышло, что я свартальв.
– Святой эльф?
– Эй, малыш, прочисти уши! СВАРТАЛЬВ. Это означает «тёмный альв». Или «тёмный эльф». Я из Свартальвхейма.
– Э-э… Ты вроде сказал, что ты гном.
– Тёмные эльфы не совсем эльфы, малыш. Это… как бы сказать… Ошибочный термин, вот. Мы разновидность гномов.
– А, ну теперь-то мне всё ясно.
Хэрт изобразил слабую улыбку – в его случае это всё равно что, дрыгая ногами, кататься по полу.
«Святой эльф», – беззвучно хмыкнул он.
Блитц сделал вид, что не заметил:
– Свартальвы часто выше ростом, чем средний гном из Нидавеллира. К тому же мы дьявольски привлекательны. Но обсудим это позже. Мы с Хэртстоуном здесь, чтобы помочь тебе.
– Хэртстоун?
Хэрт кивнул: «Моё полное имя. А он Б-Л-И-Т-Ц-Е-Н».
– Малыш, времени в обрез. Мы два года с тебя глаз не спускали, пытаясь уберечь.
– Ради босса.
– Вот именно.
– А кто ваш босс?
– А это… строго секретно. Но он в лагере хороших парней. Он глава организации, цель которой – отсрочить Рагнарёк на как можно больший срок. А ты, друг мой, его самый важный проект.
– Выходит… дайте-ка угадаю… Выходит, вы не работаете на Локи?
Блитцена перекосило от гнева. Хэрт изобразил одно из тех ругательств, которым сам же меня научил.
– Уж этого-то мы не заслужили, малыш. – В голосе Блитцена звучала искренняя обида. – Ради тебя я целых два года одевался как бездомный. Я послал личную гигиену в Хельхейм! Ты хоть представляешь, сколько мне приходилось отмокать в пенной ванне каждое утро, чтобы избавиться от запаха!
– Прости. Значит… вы заодно с валькирией Самирой?
Хэртстоун выдал ещё одно ругательство.
«Та, что забрала тебя? Нет. Она всё усложнила», – показал он.
На самом деле Хэрт изобразил лишь несколько знаков: «ОНА – ЗАБРАЛА – ТЫ – НЕТ – ТРУДНО – НАМ». Но я уже наловчился расшифровывать его послания.
– Ты не должен был погибнуть, малыш, – пояснил Блитцен. – Наша работа была в том, чтобы защищать тебя. Но теперь… что ж, ты эйнхерий. И скорее всего, мы можем продолжать делать своё дело. Нам надо вывести тебя отсюда. И надо отыскать тот меч.
– Ну так пошли, – предложил я.
– Я понимаю твоё нежелание, – как ни в чём не бывало продолжал Блитцен. – Ты очутился в раю для воинов. Море новых впечатлений и восторгов…
– Блитц, я же сказал: пошли.
Гном заморгал:
– Но я приготовил целую речь!
– Это ни к чему. Я тебе и так верю.
И знаете, что самое удивительное? Я ведь не обманывал.
Пускай Блитцен и Хэртстоун оказались парочкой ищеек-профессионалов, которые не спускали с меня глаз по заданию какой-то сверхсекретной антирагнарёковой конторы. Пускай они защищали меня от повелителя огненных великанов с дешёвыми пластиковыми игрушками в руках. И пускай даже они принадлежат к другим расам. Но они всегда были рядом, когда я жил на улице. Они были моими лучшими друзьями. И… ну, какая жизнь, такие и друзья, что поделаешь.
– Ну что ж. – Блитцен стряхнул травинки с огуречного жилета. – Давайте-ка влезем на Мировое Древо, пока…
Откуда-то сверху донеслось громоподобное «ЯККК!» и раскатилось эхом по номеру. Как будто бостон-терьер весом шесть сотен фунтов остервенело хрустел исполинской костью.
Хэртстоун выпучил глаза. Звук наверху был такой громкий, что наверняка он ощутил вибрацию сквозь подошвы.
– Боги всемогущие! – возопил Блитцен, хватая меня за руку. – Малыш, пожалуйста, скажи, что знаешь ещё какой-нибудь выход! А то на Мировое Древо нам нельзя.
Ещё один «ЯККК!» сотряс стены. На пол повалились сломанные ветки.
– Ч-ч-ттто там? – пролепетал я. Коленки у меня тряслись. В голову тут же полезли норны с их прорицаниями: Провозвестник Волка и всё такое. – Это… Это Волк?
– О, куда хуже, – ответил Блитцен. – Это Белка.

Глава 23. Я сдаюсь в переработку

ЕСЛИ КТО-ТО ПРОИЗНОСИТ слово «белка», не зевайте – бегите. От одного беличьего лая у меня душа ушла в пятки.
По пути я сграбастал свой меч гостиничного образца. Хотя, пожалуй, это я зря. Ведь я рванул из номера в чём был – то есть в зелёной шёлковой пижаме. Захоти я с кем-нибудь подраться – оружие мне ни к чему. Мой противник умрёт со смеху ещё до того, как я обнажу клинок.
Мы вывалились в коридор, где нас уже поджидали наспех одетые и заспанные Ти Джей и Мэллори.
– Что там за шум? – Мэллори нахмурилась. – И почему у тебя в номере гном и эльф?
– БЕЛКА! – гаркнул Блитцен, захлопывая мою дверь.
Хэрт изобразил то же самое руками – картинка вышла жутковатая: словно жвала, разрывающие чью-то плоть.
Ти Джея точно по лицу ударили:
– Магнус, что ты натворил?!
– Мне надо выбраться из отеля. Прямо сейчас. Пожалуйста, не мешайте нам.
Мэллори выругалась на незнакомом мне языке – наверное, по-ирландски. Да у нас на этаже просто Организация Бранящихся Наций.
– Мы не будем тебе мешать, – заявила Мэллори. – И хоть нам за это десять лет в прачечной полоскаться – мы тебе поможем.
У меня глаза вылезли на лоб:
– Почему? Мы знакомы меньше суток.
– Но мы уж догадались, что ты идиот, – проворчала Мэллори.
– Она пытается сказать, – перевёл Ти Джей, – что соседи по этажу всегда выручают друг друга. Мы прикроем твой побег.
Дверь моего номера содрогнулась. От именной таблички расползалась паутина трещин. Со стены в коридоре рухнуло декоративное копьё.
– Икс! – позвал Ти Джей. – Помоги!
Дверь полутролля с грохотом слетела с петель. Икс вразвалку вышел в коридор, как будто только и ждал, когда его позовут:
– Чего?
Ти Джей показал на мою дверь:
– Дверь Магнуса. Белка.
– О’кей.
Икс протопал к моему номеру и привалился спиной к двери. Она снова сотряслась, но Икс держал крепко. Изнутри донёсся яростный лай.
Тяжело ступая, из своего номера вышел Хафборн Гундерсон в трусах-боксёрах со смайликами. В руках он, как обычно, сжимал свои двулезвийные секиры.
– Что за шум? – Он смерил неласковым взглядом Блитца и Хэрта. – Что, убить гнома и эльфа?
– Нет! – взвыл Блитцен. – Не убивай гнома и эльфа!
– Они со мной, – заверил я. – И мы уже уходим.
– Белка, – объяснил Ти Джей.
Косматые брови Хафборна почти закрыли глаза:
– «Белка» – это как бы… белка?
– «Белка» – это как бы белка, – подтвердила Мэллори. – Тупой и ещё тупее.
Вниз по коридору спланировал ворон. Он уселся на ближайшее факельное крепление и осуждающе каркнул в мою сторону.
– Ну приехали, – сказала Мэллори. – Вторжение твоих друзей почуяли вороны. А это значит, что и валькирии на подходе.
От лифтового холла донёсся вой – выло с полдесятка глоток.
– А вот и Одиновы волки пожаловали, – сообщил Хафборн. – Если не вторгаться в отель незаконно и не пытаться отсюда сбежать – то они сама доброта. А так – рвут на куски.
У меня как-то не по-геройски подкатил комок к горлу. Пускай бы меня загрызла белка или зарубило войско валькирий, пускай бы даже мне в лицо прилетел ещё один топор, но только не волки. У меня подкосились ноги.
– Блитц и Хэрт, – дрожащим голосом проговорил я, – тут есть хоть кто-то, кого вы не поставили на уши?
«Конечно! – просигналил Хэрт. – Мы избежали древесных мин!»
– Древесные мины? – Не уверен, что я правильно его понял.
Хафборн Гундерсон взвесил на руке секиру:
– Я задержу волков. Удачи, Магнус! – И он, ринувшись по коридору, заорал: – СМЕРТЬ!
Смайлики доблестно морщились на его трусах.
Мэллори вся зарделась – то ли от смущения, то ли от гордости за Хафборна, точно сказать не берусь.
– Я останусь с Иксом – на случай, если белка прорвётся, – сказала она. – Ти Джей, а ты веди их в переработку.
– Ага.
– В переработку? – переспросил Блитц.
Мэллори обнажила меч:
– Магнус, не могу сказать, что приятно было познакомиться. Ты реальная заноза в асал. А теперь проваливай.
Дверь моего номера опять задрожала. С потолка посыпалась штукатурка.
– Сильна белка, – прорычал Икс. – Быстрей давайте.
Ти Джей примкнул штык:
– Вперёд! – И он побежал по коридору в своём синем мундире поверх пижамных штанов. Наверняка он и спит в мундире.
За нашей спиной завывали волки, и Хафборн Гундерсон что-то ревел по-древнескандинавски.
Пока мы бежали, время от времени какие-то эйнхерии высовывались из дверей посмотреть, что творится. Но, заметив синий мундир Ти Джея и его штык, тут же ныряли назад.
Налево, направо, направо, налево – всё, я сбился со счёта, сколько раз мы повернули. Мимо нас с сердитым карканьем промелькнул ворон. Я попытался стукнуть его.
– Не надо, – предупредил Ти Джей. – Для Одина они священны.
Мы как раз пробегали поперечную часть Т-образного коридора, когда кто-то позвал меня:
– МАГНУС!
Я сдуру посмотрел, кто это.
В полусотне футов слева от нас стояла Гунилла при полном вооружении. В обеих руках она держала по молотку.
Ти Джей бросил на меня быстрый взгляд:
– Вы трое, бегите. Следующий поворот направо, там спуск и люк с надписью «Переработка». Прыгайте туда.
– Но…
– Времени нет. – Ти Джей широко ухмыльнулся. – Ступайте и завалите за меня пару мятежников, или монстров, или кто вам там подвернётся. – Он нацелил винтовку на валькирию и с воплем «Пятьдесят четвёртый Массачусетский!» кинулся в бой.
Хэрт схватил меня за руку и потащил дальше. Блитц нашёл этот самый спуск в переработку и распахнул люк:
– ВПЕРЁД!
Хэртстоун нырнул вниз головой.
– Ты следующий, малыш, – поторопил гном.
Я колебался. Из люка несло так, что поневоле вспоминались прежние помоечные деньки. Внезапно гостиничная жизнь со всеми удобствами показалась мне вполне сносной.
Но вот снова взвыли волки – на этот раз совсем близко. И я решительным броском сдал себя в переработку.

Глава 24. Одна работёнка, значит?

КТО ЖЕ ЗНАЛ, что Вальгалла вываливает мусор прямиком на стадион Фенуэй? Да ещё на место игрока с битой. Теперь ясно, откуда у «Ред Сокс» эти вечные проблемы c игрой в нападении.
Хэртстоун только поднялся, как прилетел я и сбил его с ног. А я подняться не успел: Блитцен врезался мне в грудь. Я оттолкнул его и откатился – на случай, если кто-нибудь ещё решит свалиться с небес.
Я с трудом поднялся на ноги:
– А с какой стати мы на стадионе Фенуэй?
– Не ко мне вопрос, – уныло вздохнул Блитцен. Шикарный чёрный костюм выглядел так, словно Блитца протащили по склизкому улиточному следу. – Входы и выходы в Вальгалле – штука ненадёжная. Зато мы хотя бы в Мидгарде.
Красные трибуны стояли пустые и безмолвные, навевая не слишком приятные ассоциации с Трапезной Павших Героев, куда ещё не ввалились эйнхерии. Поле как лоскутным одеялом было укрыто брезентовыми пологами. Брезент подмёрз и похрустывал под ногами.
Было около шести утра. Небо на востоке начало сереть. На морозном воздухе дыхание превращалось в пар.
– От чего мы убегали? – спросил я. – Что там за белка-мутант?
– Рататоск, – ответил Блитц. – Проклятие Мирового Древа. Каждый, кто взбирается по ветвям Иггдрасиля, рано или поздно повстречается с этим чудищем. Считай, мы легко отделались.
Хэртосун указал на занимающийся рассвет и сообщил: «Солнце. Плохо для Блитцена».
Блитц поморщился:
– Точно. После той истории на мосту прямого излучения мне уже не вынести.
– Ты это о чём? – Я внимательно вгляделся в его лицо. – Ты что, сереешь?
Блитц отвернулся, но я уже и так всё разглядел. Его щёки посветлели до цвета мокрой глины.
– Малыш, ты, наверное, обратил внимание, что я никогда не ходил с тобой днём.
– Я… ну да. Типа у Хэрта дневная смена, а у тебя ночная.
– Именно. Гномы – подземные создания. Солнечный свет для нас губителен. Нет, не настолько, как для троллей. Немного я выдерживаю, но если нахожусь на солнце слишком долго, я начинаю… кхм… каменеть.
Я вспомнил битву на мосту Лонгфелло. Блитцен тогда был в широкополой шляпе, в шинели, в перчатках и солнечных очках – немного странный имидж, особенно в сочетании с табличкой «Дорогу утятам!».
– Но если ты закроешься от солнца, тогда всё в порядке?
– Это помогает. Толстая одежда, солнечные очки и так далее. Но в данный момент, – он показал на свой костюм, – я не готов. Рюкзак со всем необходимым я обронил где-то на Мировом Древе.
«После моста его ноги обратились в камень, – изобразил Хэрт. – До самой ночи не ходил».
У меня перехватило горло. Блитц и Хэрт устроили на мосту Лонгфелло самую нелепую в истории спасательную операцию. Но главное – они пытались мне помочь. А Блитц, получается, вообще рисковал жизнью, просто находясь на солнце.
Поэтому пускай в голове у меня тьма вопросов, пускай в моей жизни (или смерти?) царит полная неразбериха – это всё подождёт.
– Пошли найдём какое-нибудь тёмное место, – предложил я.
Простым решением стал Зелёный Монстр – левая полевая стена высотой с четырёхэтажный дом. Я тут бывал однажды со школьной экскурсией – наверное, в классе первом. И я запомнил, что под табло, кажется, были служебные помещения.
Одна из служебных дверей оказалась не заперта.
Внутри смотреть было особо не на что: детали от металлических помостов, зелёные карточки для табло, стопками развешанные по стенам, да бетонные ребра стадиона со столетними граффити. Однако у этого места имелось важное свойство: здесь было темно.
Блитцен присел на стопку матов и стащил сапог. Оттуда высыпались жёлуди. Носки у Блитца оказались с узором из огурцов, подобранные к жилету. Эти носки меня вообще убили. Не меньше всего остального, чего я уже навидался в Вальгалле.
– Блитц, так что с твоей одеждой? Ты прямо… настоящий щёголь.
Блитцен выпятил грудь:
– Спасибо, Магнус. Нелегко было целых два года ходить как забулдыга. Ты только не обижайся.
– Да ну, какие обиды.
– Обычно я одеваюсь так, как сейчас. К внешности отношусь очень серьёзно. Должен признаться, я немножко модник.
Хэрт издал нечто среднее между фырканьем и хмыканьем.
«Немножко?» – изобразил он.
– Да ну тебя, – отмахнулся Блитц. – Кто купил тебе этот шарф, а? – Гном обернулся ко мне в поисках поддержки. – Я говорил Хэрту, что ему нужен яркий акцент. Чёрная одежда. Платиново-светлые волосы. Шарф в красную полоску – дерзкий ход, правда?
– Хм… конечно, – согласился я. – Не мне же его носить. И огуречные носки тоже.
– Не болтай глупостей. На тебе одежда с узором будет смотреться сущим кошмаром. – Блитц хмуро взглянул на сапоги. – Так на чём мы остановились?
– На том, что вы два года меня пасли. Не хотите рассказать зачем?
Хэрт ответил жестами: «Мы уже сказали. Босс».
– Не Локи, – кивнул я. – Значит, Один?
Блитц рассмеялся:
– Нет. Капо даже умнее Одина. Ему нравится действовать за сценой, анонимно. Он поручил нам смотреть за тобой и… кхе-кхе… – Блитц прочистил горло. – И хранить твою жизнь.
– Ага.
– Да. – Блитцен вытряхнул жёлуди из второго сапога. – Была у нас одна работёнка. И мы её провалили. «Храните его жизнь, – велел нам Капо. – Следите за ним. Защищайте, если надо, но не вмешивайтесь в его решения. Он – важная часть плана».
– Плана.
– Капо много чего знает. Например, про будущее. Он старается подталкивать события в правильном направлении. Без него Девять миров кувырком полетят в хаос и разобьются вдребезги.
– Само по себе это неплохой план.
– Он сказал нам, что ты сын Фрейра. В детали не вдавался, но очень настаивал: ты важен, тебя надо защищать. И когда ты погиб… короче говоря, мы были очень рады отыскать тебя в Вальгалле. Может быть, ещё не всё потеряно. Теперь мы должны доложиться Капо и получить новые указания.
«Надеемся, он нас не убьёт», – показал Хэртстоун.
– И это тоже. – Блитцен старался говорить бодро. – Видишь ли, Магнус, пока мы не потолкуем с боссом, я не могу посвятить тебя в подробности.
– И это при том, что я важная часть плана?
«Именно поэтому», – объяснил Хэрт.
– А что случилось после того, как я упал с моста? Хоть это-то мне можно знать?
Блитц вытащил листок из бороды:
– Ну, Сурт исчез под водой вместе с тобой.
– Всё-таки Сурт.
– О да. И это было потрясающе, вот что я скажу. Смертный сразил властелина огненных великанов! Да за такое и умереть не жалко!
– Так что… я его убил?
«Если бы», – уныло просигналил Хэрт.
– Если бы, – поддакнул Блитц. – Но огненные великаны плохо переносят ледяную воду. Полагаю, его вышвырнуло назад в Муспелльхейм. А отрубленный нос! Грандиозно. Ему понадобится время, чтобы восстановиться для путешествия в другие миры.
«Несколько дней», – предположил Хэрт.
– А может, и больше, – не сдавался Блитц.
Я переводил взгляд с одного на другого. Вот передо мной два нечеловеческих существа, и они обсуждают механизмы перемещений между мирами с такими лицами, словно речь идёт о починке карбюратора.
– Но вы, ребята, как я вижу, уцелели, – подытожил я. – А что с Рэндольфом?
Хэрстоун наморщил нос: «Твой дядя. Он хорошо. Зануда».
– Малыш, ты спас жизнь людям, – заявил Блитцен. – Там было много раненых, много повреждений, но никто из смертных не погиб… хм… кроме тебя, разумеется. Предыдущий визит Сурта в Мидгард прошёл не так безболезненно.
«Великий чикагский пожар», – жестами уточнил Хэрт.
– Он самый, – подтвердил Блитц. – Но и взрывы в Бостоне показывали в федеральных новостях. Расследование всё ещё ведётся. Есть версия, что весь этот ущерб был причинён падением метеоритов.
Проще всего списать на метеориты. Я ведь и сам долго сомневался, Суртовых это рук дело или нет.
– Но десятки людей видели Сурта на мосту! Там один даже снимал видео!
Блитц пожал плечами:
– Ты удивишься, сколько всего смертные не видят. И не только люди. Эльфы и гномы ничуть не лучше. К тому же великаны – мастера гламура.
– Гламур. Что-то мне подсказывает, что это не про моду.
– Нет. В вопросах моды великаны чудовищно дремучи. Я имею в виду слово «гламур» в его старинном смысле – чары, иллюзии. Великаны по природе своей сильны в магии. Они с лёгкостью могут управлять твоими чувствами. Однажды великан заставил Хэртстоуна принять меня за бородавочника. Хэрт меня чуть не убил!
«Не надо про бородавочника!» – беззвучно взмолился Хэрт.
– Так или иначе, – продолжал Блитц, – ты упал с моста и умер. Спасательные службы выловили из реки твоё тело, но…
– Моё тело…
Хэртстоун вытащил из кармана куртки газетную вырезку и вручил мне.
Я прочитал собственный некролог, где была моя школьная фотография из пятого класса – чёлка на глазах, неловкая улыбка «ой-а-что-я-тут-делаю?», потрёпанная футболка «Дропкирк мёрфиз». Некролог был краткий. Там ничего не было о моём исчезновении, моём двухлетнем беспризорничестве, о маминой смерти. Только вот это: «Безвременная кончина. Соболезнования двоим дядям и кузине. Состоится церемония прощания и заупокойная служба».
– Но моё тело – вот же оно, – возразил я, дотрагиваясь до груди. – У меня есть тело.
– Новое и улучшенное, – согласился Блитцен, восхищённо щупая мои бицепсы. – Они достали из реки твоё прежнее тело. Мы с Хэртом тоже искали в реке. Никаких признаков Сурта. И хуже того… никаких признаков меча. Если он снова не ушёл на дно…
– А Рэндольф не мог его найти? – спросил я.
Хэртстоун замотал головой:
– Мы следили за ним. У него нет меча.
– Может, меч у Сурта? – предположил я.
Блитц содрогнулся:
– Давайте не будем думать об этом. Всё ещё есть шанс, что меч лежит возле твоего прежнего тела.
– А такое возможно?
Блитц кивком указал на Хэрта:
– Его спроси. Он у нас спец по магии.
«Знаками это трудно, – объяснил Хэрт. – Ты взял его первым, до Сурта. Надеюсь, это значит, что Сурт его не забрал. Не знаю, почему меч не попал в Вальгаллу».
– Я не держал меч в руках, когда коснулся воды, – объяснил я. – Он выскользнул из ладони.
– Вот оно что, – протянул Блитц. – Возможно, в этом всё и дело. Тогда по традиции меч отправляется к тебе в могилу или сжигается на твоём погребальном костре. Поэтому велик шанс, что меч материализуется рядом с твоим мёртвым телом. Надо заглянуть в твой гроб.
У меня по коже поползли мурашки:
– То есть мы идём на мои похороны?
«Нет. Успеем до похорон», – успокоил меня Хэрт.
– Согласно некрологу, – заметил Блитц, – твоё тело выставлено для прощания в похоронном бюро. Заупокойная служба только завтра вечером. Если отправиться прямо сейчас, ты там будешь один. Ритуальный зал пока закрыт, и вряд ли скорбящие выстроились в очередь снаружи.
– Ну спасибо.
Блитцен натянул сапоги:
– А я смотаюсь побеседовать с боссом. По пути заскочу в Свартальвхейм за противосолнечным обмундированием.
– Ты заскочишь в мир тёмных эльфов?!
– Естественно. Это не так трудно, как кажется. Я в этом поднаторел, да к тому же Бостон – это центр Иггдрасиля. Здесь скользить между мирами проще простого. Мы с Хэртом однажды сошли с тротуара на Кендалл-сквер и случайно угодили в Нифльхейм.
«Холодно», – добавил Хэрт.
– А пока я путешествую туда-сюда, Хэртстоун отведёт тебя в похоронное бюро, – сказал Блит. – И мы встретимся… Где?
«Арлингтон – ближайшая станция», – ответил Хэрт.
– Отлично. – Блитцен встал. – Найди этот меч, малыш… Но будь осторожен. За пределами Вальгаллы ты можешь умереть как обычный человек. И поверь, нам совершенно не улыбается объяснять боссу про два тела Магнуса Чейза.

Глава 25. Стильный имидж от похоронного бюро

БЫТЬ БЕЗДОМНЫМ НЕПЛОХО, в том смысле, что всегда знаешь, где раздобыть бесплатные шмотки. Чтобы мне не расхаживать по городу в пижаме, мы с Хэртом навестили благотворительный контейнер на Чарльзгейт. И вскоре я облачился в варёные джинсы, охотничью куртку и усеянную дырками футболку. Я как никогда был похож на Курта Кобейна. Хотя вряд ли Курт Кобейн носил футболку с надписью «УИГЛЛЗ ТУРНЕ ДЕТСАДОВСКИЙ РОК-Н-РОЛЛ». И ведь шьют же такие футболки моего размера, вот что пугает.
Я выставил свой меч гостиничного образца:
– Хэрт, а с этим что? Если копы меня сцапают, трехфутовый клинок им не понравится.
«Гламур, – показал Хэрт. – Повесь на пояс».
Я так и сделал. Оружие моментально сжалось и превратилось в цепочку у меня на ремне. В общем, вдобавок ко всему я обзавёлся сногсшибательно модным аксессуаром. Круче разве что футболка группы «Уигглз».
– Зашибись, – сказал я. – Осталось только со стыда сквозь землю провалиться.
«Это всё ещё меч, – жестами объяснил Хэрт. – Смертные плохо видят магические вещи. Между Льдом и Пламенем – Туман, Г-и-н-н-у-н-г-а-г-а-п. Смутные очертания. Трудно объяснить знаками».
– Ладно. – Я вспомнил, как Гунилла рассказывала мне о мирах, возникших между льдом и пламенем, и о Фрейре – представителе среднего климатического пояса. Жаль, что потомкам Фрейра не передаётся по наследству понимание всей этой чертовщины.
Я ещё раз перечитал свой некролог, чтобы узнать адрес похоронной конторы.
– Ну идём, проводим меня в последний путь.
Это была долгая и холодная прогулка. Меня-то холод не беспокоил, а вот Хэрт в своей кожаной курточке стучал зубами. Губы у него потрескались и начали шелушиться. Из носа текло. В книжках и фильмах фэнтези, которые я жадно поглощал в средней школе, эльфы были благородными созданиями неземной красоты. Хэртстоун больше смахивал на анемичного студентика, который не ел несколько недель.
Хотя… мало-помалу я начал подмечать в нём нечеловеческие черты. Зрачки у него странным образом отражали свет, словно у кошки. Вены под прозрачной кожей были не синие, а скорее зелёные. И при всей его внешней всклокоченности от него не несло как от обыкновенного бомжа – ни потом, ни алкоголем, ни въевшейся грязью. И как я раньше не обращал внимания?!
Я бы с удовольствием расспросил его об эльфах, но разговаривать жестами на ходу то ещё удовольствие. И по губам Хэрту на ходу читать неудобно. Но вообще это мне даже нравилось. Если ты беседуешь с Хэртом, то ты беседуешь с Хэртом. И ни на что не отвлекаешься. Диалог требует стопроцентной сосредоточенности. Если бы все разговоры были такими, мне кажется, люди несли бы куда меньше всякой мутной фигни.
Мы пересекали Копли-сквер, и тут Хэрт втянул меня в дверной проём какого-то бизнес-центра.
«Гомес, – просигналил он. – Ждём».
Гомес – это был патрульный полицейский, знающий нас в лицо. Моего имени он не знал, но вполне мог увидеть меня в новостях. И попадись мы ему, придётся попотеть, объясняя, почему я не в гробу. К тому же Гомес не особо дружелюбный парень.
Я постучал Хэрта пальцем по плечу, привлекая внимание:
– Как там… откуда ты родом?
У Хэрта сделалось насторожённое лицо:
«Альвхейм почти такой же. Только ярче. Нет ночи».
– Нет ночи… совсем?
«Нет ночи. Я впервые увидел закат и…» – Хэрт замялся, потом схватился за сердце, словно у него сердечный приступ. Это он так показывал «испугался».
Я попытался вообразить, каково это: жить в мире, где царит вечный день, а потом увидеть, как солнце исчезает в кроваво-красном зареве за горизонтом.
– Испугаешься тут, – согласился я. – Но у эльфов тоже есть то, чего боятся люди. Сейд альвов, например.
Глаза Хэрта вспыхнули: «Откуда об этом знаешь?»
– Э-э… Вчера на поле боя мне сказали, что я это сделал. – И я рассказал ему, как запустил силовую волну и повышибал оружие из рук эйнхериев. Интересно, а когда я исцелил руку Блитцу или вошёл в огненную стену на мосту Лонгфелло… это был всё тот же вид магии?
Хэрт переваривал мои слова дольше обычного.
«Не уверен. – Его жесты были аккуратнее, точнее, чем всегда. – Сейд альвов бывает разный. Чаще мирная магия. Исцеление. Рост. Остановить кровопролитие. Ему нельзя научиться. Не как рунной магии. У тебя либо есть дар, либо нет. Ты сын Фрейра. Возможно, имеешь какие-то его способности».
– Фрейр – эльф?
Хэрт покачал головой: «Фрейр – владыка Альвхейма, наш бог-покровитель. Ваны близки к эльфам. Ваны были источником сейда альвов».
– Были? А теперь нет? Разве эльфы разучились говорить с деревьями и птицами и всё такое?
Хэрт что-то сердито проворчал. Он выглянул из дверного проёма, проверяя, не ушёл ли наш патрульный.
«Альвхейм изменился, – прожестикулировал он. – Много веков назад. Почти никто не рождается с сейдом альвов. Никто не занимается магией. Большинство эльфов думают, что Мидгард – это миф. Что люди живут в замках, носят латы и трико».
– Тысячу лет назад так и было.
Хэрт кивнул: «Тогда миры больше взаимодействовали. Оба мира изменились. Эльфы всё время торчат у экранов и смотрят чародей-передачи, вместо того чтобы заниматься делом».
Чародей-передачи? Не факт, что я правильно разобрал слово. Но в любом случае Альвхейм – такой же депрессивный, как Мидгард.
– Значит, ты знаешь о магии не больше моего, – сказал я.
«Я не знаю точно, какой она была в старину. Но я стараюсь учиться. Ради этого я отказался от всего».
– В смысле?
Хэрт снова выглянул из-за угла: «Гомес ушёл. Идём».
Непонятно: то ли он не увидел моего вопроса, то ли не захотел отвечать.
Ритуальное агентство располагалось между Вашингтон-стрит и Чарльз-стрит, втиснувшись между особняками старого района Бэй Вилладж, теряющегося среди современных небоскрёбов из стекла и бетона. Вывеска на двери гласила:

ТВАЙНИНГ И СЫНОВЬЯ 
Ритуальные услуги

Перед дверью был вывешен список прощаний. Первым в списке шёл Магнус Чейз. Под именем стояла сегодняшняя дата и время: с 10.00. Дверь была заперта. Свет не горел.
– Рано припёрся на собственные похороны, – проворчал я. – Очень в моём стиле.
Руки у меня тряслись. На самом деле увидеть своё мёртвое тело – это пострашнее, чем умереть.
– Мы взломаем дверь?
«Я кое-что попробую», – ответил Хэрт и вытащил из кармана куртки кожаный кисетик. Внутри что-то знакомо постукивало.
– Рунные камни, – догадался я. – И ты умеешь ими пользоваться?
Хэрт пожал плечами: дескать, ну вот и проверим. Он взял одну рунную плашку и постучал ею по дверной ручке. Замок щёлкнул, и дверь распахнулась.
– Здорово! – восхитился я. – И это с любой дверью работает?
Хэрт убрал свой кисет. Лицо у него было какое-то непонятное – то ли грустное, то ли настороженное.
«Я учусь, – показал он. – Это я пробовал только один раз, когда встретил Блитца».
– А как вы с ним…
Но Хэрт перебил меня взмахом руки: «Блитц спас мне жизнь. Долгая история. Иди внутрь. Я посторожу тут. Мёртвые человеческие тела…» – Он весь передёрнулся и помотал головой.
Вот тебе и эльфийское прикрытие.
В похоронном бюро пахло гниющими цветами. Из-за вытертого красного ковра и тёмных деревянных панелей всё помещение смахивало на один большой гроб. Я прокрался по коридору и заглянул в первый ритуальный зал.
Он был обустроен как часовня: в задней стене три витражных окна, ряды складных стульев и на помосте – открытый гроб. Меня всего аж перекосило от отвращения. Я рос без всякой религии. И всегда считал, что я атеист.
Вот и досчитался. Это ж надо: родиться сыном скандинавского божества, угодить в викингский рай – да ещё это слащавое отпевание в часовне для всех религий. Если и существует Всемогущий Бог, большой босс всей Вселенной, то вот он, наверное, со смеху покатывается, на меня глядя.
На входе в зал стояла моя фотография размером с постер, вместо рамки – венок из чёрной гофрированной бумаги. Они выбрали ту самую стрёмную фотку меня-пятиклассника из школьного альбома. А рядом с траурным портретом лежала раскрытая книга для посетителей.
Меня так и подмывало взять ручку и сделать первую запись: «Спасибо, что пришли на мои похороны! Магнус».
А кто, собственно, придёт-то? Дядя Рэндольф? Может, Фредерик с Аннабет, если они ещё в Бостоне. Мои школьные приятели двухлетней давности? Ну да, наверное. Если бы на похоронах раздавали закуски, то кто-нибудь из бездомных дружков мог бы заглянуть. Хотя настоящие друзья – это только Блитцен и Хэртстоун.
Что-то я завис, спохватился я. Торчу на пороге этой часовни уже неизвестно сколько. А ведь я сюда не поглазеть явился. И я заставил себя двинуться по проходу к помосту.
Когда я увидел своё лицо в гробу, меня чуть не стошнило.
Да нет, не потому что я такой уродский, а… Это примерно как слышать свой голос в записи – всегда же есть какая-то неловкость, правда? Или как смотреть на собственное неудачное фото. Ну а теперь представьте, что перед вами лежит ваше тело – вполне себе осязаемое. Вроде как вы – но в то же время не вы.
Волосы мне пригладили лаком к вискам. Лицо наштукатурили пудрой – видно, чтобы прикрыть царапины и синяки. Рот кривился в неестественной улыбке – сроду при жизни так не улыбался. А ещё меня одели в дешёвый синий костюм и повязали синий галстук. Всю жизнь терпеть не мог синего. И руки мне сложили на животе, спрятав дыру, которую проделал раскалённый кусок асфальта.
– О нет, нет… – Я вцепился в бортик гроба.
От неправильности всего этого в животе у меня снова заполыхало.
Я всегда знал, что будет с моим телом после смерти. Совсем не то, что я сейчас видел. У нас с мамой был на этот счёт договор – ага, звучит жутковато, но на самом деле ничего жуткого. Мама взяла с меня слово, что когда она умрёт, я её кремирую, а прах развею в лесу на Синих холмах. И она мне пообещала сделать то же самое со мной, если я умру первым. Ни маме, ни мне совершенно не улыбалось, чтобы наши тела пичкали химикатами для пущей сохранности, потом выставляли на всеобщее обозрение, а потом закапывали в ящике. Нам хотелось быть на солнце и на свежем воздухе. И чтобы нас развеяли по ветру.
Я не смог сдержать данного маме слова. И теперь меня ждали в точности те похороны, от которых меня воротило.
У меня слёзы навернулись на глаза:
– Прости меня, мам.
Я бы сейчас с удовольствием опрокинул этот гроб. И поджёг бы похоронную контору. Но я здесь по делу. Я ищу меч.
Если он и лежит в гробу, то не на виду. Я вдохнул поглубже и провёл рукой по внутренней обивке гроба, словно собирая выпавшую из кармана мелочь. Ничего.
Возможно, меч скрыт гламуром. Я распростёр ладонь над гробом, пытаясь ощутить присутствие меча, как тогда, на мосту Лонгфелло. Но ничего не ощутил: ни жара, ни гудения.
Оставалось только одно: перевернуть тело.
Я взглянул на Магнуса версии 1.0.
– Не обижайся, чувак.
При этом я твердил себе, что тело – это предмет неодушевлённый. Вроде пугала для ворон. Что это точно не я.
Я перекатил тело на бок. Оно оказалось тяжелее, чем я рассчитывал.
Но и снизу ничего не обнаружилось – разве что булавки, которыми для верности пришпилили костюм. Бирка на простыне сообщала: «50 % сатин, 50 % полиэстр. Сделано в Тайване».
Я вернул тело на место. Причёска у мёртвого Магнуса вся растрепалась. Одна щека расцвела пунцовым, как пион. Руки расцепились, и казалось, что я всем показываю пальцем неприличный жест.
– Гораздо лучше, – одобрил я. – Хотя бы похоже на меня.
За спиной раздался слабый голос:
– Магнус?
Я чуть не выпрыгнул из своей детсадовской футболки.
На пороге стояла моя кузина Аннабет.

Глава 26. Подумаешь, умер! Позвонить-то тебе что мешает?

Я БЫ УЗНАЛ ЕЁ, даже если бы не видел два дня назад в парке. Её волнистые светлые волосы с детства не изменились. Серые глаза смотрели с прежней решимостью – словно она увидела цель где-то вдалеке и приготовилась рвануть к ней и нанести удар. Одета она была лучше, чем я: оранжевая лыжная куртка «Норт Фэйс», чёрные джинсы, зимние ботинки со шнурками. Но если бы нас увидели рядом, наверняка сказали бы: родные брат и сестра.
Аннабет просверлила взглядом сначала меня. Потом гроб. Шок схлынул, теперь по её лицу было видно, что она лихорадочно соображает.
– Я так и знала, – серьёзно произнесла она. – Я знала, что ты не умер.
С этими словами она кинулась мне на шею. Я уже говорил, что не люблю, когда меня трогают, но после всего случившегося от обнимашек с Аннабет я расклеился.
– Ага… я… – Голос у меня задрожал. Я как можно аккуратнее высвободился из её объятий и незаметно смахнул слёзы. – Я так рад тебя видеть.
Аннабет сморщила нос, глядя на тело в гробу:
– Ну, объяснять-то собираешься? Все же думали, ты умер! Вот же свинтус!
Я невольно заулыбался. Она уже десять лет не звала меня свинтусом. Накопилось.
– Долго объяснять.
– Ясное дело. Это муляж? – Она кивнула на гроб. – Ты пытаешься всех убедить, что мёртв?
– Хм… не совсем. Хотя лучше пусть все считают, что я умер, – ответил я, а мысленно добавил: «Потому что я и вправду умер. А потом отправился в Вальгаллу и вернулся с гномом и эльфом!» Но как об этом скажешь вслух? Я покосился на дверь часовни: – Погоди-ка… А ты не проходила мимо эль… мимо парня у входа. Это мой друг, он остался посторожить.
– Нет. Я никого не встретила. И входная дверь была не заперта.
У меня перед глазами всё поехало:
– Надо проверить…
– Куда?! Сперва ответь мне на пару вопросов.
– Я… Честно, даже не знаю, с чего начать. Я типа в опасности. И не хочу тебя в это впутывать.
– Поздно. – Аннабет скрестила руки на груди. – Что я, опасностей не видела?
Я почему-то ей поверил. Вот он я, весь такой возрождённый супервоин из Вальгаллы, а Аннабет по-прежнему побаиваюсь. Её манера держаться, её железобетонная уверенность – стреляного воробья сразу видно. Как в ночлежке сразу выделяешь ребят, с которыми лучше не связываться. Просто так от Аннабет не отделаешься. Но и втягивать её в свои заморочки тоже не годится.
– Рэндольф с того моста еле ноги унёс, – сообщил я. – Не хочу, чтобы и с тобой такое случилось.
Она невесело рассмеялась:
– Рэндольф! Я бы его трость засунула ему в… Короче, ладно. Он так толком и не объяснил, зачем потащил тебя на мост. Всё талдычил, что тебе грозила опасность в день рождения. А он якобы пытался помочь. И что-то по поводу нашей семейной истории…
– Он рассказал о моём отце.
Глаза у Аннабет потемнели:
– Ты же никогда не знал, кто твой отец.
– Не знал. Но очевидно… – Я покачал головой. – Слушай, это прозвучит как бред. Просто… То происшествие на мосту, и то, что два года назад случилось с мамой, и то, кем был мой отец – это всё связано.
Аннабет изменилась в лице. Словно она распахнула окно, ожидая увидеть бассейн, а перед ней простёрся Тихий океан.
– Магнус… о боги.
«Боги, – мысленно отметил я. – Не бог, а боги».
Она зашагала взад-вперёд вдоль гроба, сложив руки, как в молитве:
– Как же я не догадалась! Рэндольф постоянно нудел, какая у нас семья особенная, как мы привлекаем к себе внимание. Но мне в голову не приходило, что ты… – Она встала как вкопанная и стиснула мне плечи. – Жаль, что до меня так поздно дошло. Я могла бы тебе помочь.
– Ну, я не думаю…
– Отец вылетает в Калифорнию сегодня вечером, после похорон, – продолжала она. – Я собиралась поехать в Нью-Йорк на поезде, но учёба подождёт. Теперь-то всё ясно! Я могу тебе помочь. Я знаю место, где ты будешь в безопасности.
И я отшатнулся.
Непонятно, что именно Аннабет знает, а что ей кажется, будто она знает. Может, она тоже как-то связана с Девятью мирами. А может, она имеет в виду что-то совсем другое. Но выложить ей всю правду… При мысли об этом каждый нерв в моём теле зазвенел, подавая сигнал тревоги.
Я очень ценю её желание помочь. И не сомневаюсь в её искренности. Но эта фраза… «Я знаю место, где ты будешь в безопасности». На языке беспризорника это означает «спасайся, кто может!». Не успеете вы договорить, а его уже и след простыл.
Я мучительно размышлял, как бы ей всё объяснить, и тут в дверь, спотыкаясь, проковылял Хэртстоун. Левый глаз у него заплыл. Он так неистово жестикулировал, что я едва мог разобрать знаки «БЕЖИМ. ОПАСНО».
Аннабет повернулась вслед за моим взглядом:
– А это ещё…
– Мой друг, – поспешно объяснил я. – Мне правда пора. Слушай, Аннабет… – Я взял её за руки. – Я должен сам с этим справиться. Это как бы… как бы моя личная…
– …разборка?
– Я хотел сказать «заноза в…», но да, «разборка» тоже сойдёт. Если ты хочешь мне помочь – пожалуйста, притворись, что не видела меня. А потом, когда всё уляжется, я тебя найду и всё объясню, честно. Но прямо сейчас мне надо бежать.
Она прерывисто вдохнула:
– Магнус, вероятно, я могла бы помочь. Но… – Она порылась в кармане куртки и вытащила сложенную бумажку. – Недавно я на горьком опыте усвоила: когда у человека личные разборки, надо отойти и не мешать, даже если человек тебе дорог. Но возьми хотя бы это.
Я развернул бумажку. Это был один из флаеров «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК», которые раздавал дядя Фредерик.
– Второй телефонный номер – это мой. Позвони мне. Дай знать, когда всё уладится, или если передумаешь, или…
– Я позвоню. – Я чмокнул её в щёку. – Ты лучшая.
– А ты свинтус, – вздохнула она.
– Я знаю. Пока.
Я подбежал к Хэртстоуну, который подскакивал на месте от нетерпения.
– Что случилось? – спросил я. – Где ты был?
Но он уже припустил со всех ног. Я помчался следом – прочь из похоронного бюро, на север, к Арлингтону. Даже на своих модернизированных ногах эйнхерия я едва поспевал за Хэртом. Оказывается, эльфы очень быстро бегают, если захотят.
Мы как раз подбежали к лестнице, ведущей на станцию, и тут показался Блитцен. Я узнал широкополую шляпу и шинель с моста Лонгфелло. К этому образу он прибавил солнечные очки побольше, лыжную маску, кожаные перчатки и шарф. В одной руке он нёс большой брезентовый баул. ЧЕЛОВЕК-НЕВИДИМКА-ИДЕТ-ИГРАТЬ-В-БОУЛИНГ – примерно так это выглядело.
– Стоп-стоп-стоп! – Блитц вовремя схватил Хэрта, иначе тот сослепу ломанулся бы на проезжую часть. – Что у тебя с глазом? Вы хоть меч-то нашли?
– Меча нет, – пропыхтел я. – А глаз… Я не знаю… Что-то насчёт опасности.
Хэрт хлопнул в ладоши, привлекая наше внимание.
«Нокаут, – изобразил он. – Девушка спрыгнула со второго этажа похоронного бюро. Прямо на меня. Очнулся в проулке».
– Девушка в похоронном бюро? – нахмурился я. – Это Аннабет? Моя кузина?
Хэрт затряс головой: «Нет. Другая девушка. Она…» Руки Хэрта застыли в воздухе – он увидел баул в руках у Блитца и отшатнулся, ошалело качая головой: «Ты принёс его?» Он показал «Е-Г-О» по буквам, так что ошибки тут быть не могло.
Блитц взвесил баул в руке. Лица его было не разглядеть за всей его солнцезащитной экипировкой, но голос звучал сурово:
– Да. Приказ Капо. Но сначала главное. Магнус, твоя кузина была в похоронном бюро?
– Это ничего. – Я боролся с искушением расспросить, кто же такой этот «он» в бауле для боулинга. – Аннабет не проболтается.
– Но… там была ещё одна девушка?
– Я её не видел. Скорее всего, она видела, как я вошёл, и поднялась наверх.
Гном повернулся к Хэрту:
– А потом она спрыгнула со второго этажа, сбила тебя с ног и убежала?
Хэрт кивнул: «Должно быть, искала меч».
– Думаешь, нашла? – спросил Блитц.
Хэрт помотал головой.
– Откуда ты знаешь? – не поверил я.
«Она здесь».
Хэрт указывал куда-то через Бойлстон-стрит. В четверти мили от нас по Арлингтон-стрит стремительно шагала девушка в коричневом пальто-бушлате и зелёном платке на голове. Платок я узнал сразу же.
Подбитый глаз Хэрта многое говорил о бойцовских навыках Самиры аль Аббас, моей экс-валькирии.

Глава 27. Забыли дома фрисби? Не беда – сгодится и меч!

У СЕВЕРНОЙ ОКОНЕЧНОСТИ ПАРКА Сэм пересекла Бикон-стрит, направляясь к пешеходному мосту через Сторроу-драйв.
– Куда это она? – спросил я.
– К реке, по всей вероятности, – ответил Блитц. – Она обыскала твой гроб в похоронном бюро…
– Пожалуйста, давайте замнём тему гробов.
– Меча там не оказалось. Теперь она хочет проверить реку.
Сэм одолевала витой подъём на мост. Она взглянула в нашу сторону, и нам пришлось нырнуть за грязный сугроб. Летом, в туристический сезон, было бы проще выслеживать Сэм, не привлекая внимания. А зимой тротуары почти пусты.
Блитцен поправил тёмные очки:
– Не нравится мне всё это. В лучшем случае её послали валькирии, но…
– Нет, – перебил я, – из валькирий её отчислили.
И пока мы сидели, скорчившись за сугробом, я поведал им эту историю.
Хэрт выглядел ошеломлённым. Заплывший глаз сделался цвета лягушонка Кермита.
«Дочь Локи? – знаками переспросил Хэрт. – Она служит своему отцу».
– Не знаю, – ответил я. – Не верится что-то.
«Потому что она спасла тебя?»
Я и сам не понимал. Наверное, мне не хотелось записывать её в адепты мирового зла. Или слова Локи «я точно на твоей стороне» всё-таки запали мне в душу.
Я указал на раненый глаз Хэрта и изобразил букву «М»: можно? И коснулся его века. Тёплая искорка проскочила через кончик моего пальца. Синяк исчез.
Блитц крякнул:
– Делаешь успехи, Магнус.
Хэрт цепко ухватил меня за запястье и принялся исследовать мои пальцы на предмет остаточной магии. Я сконфуженно выдернул руку:
– Да ладно. – Знакомьтесь: Магнус Чейз – викингский парамедик. Всю жизнь об этом мечтал. – Мы Сэм потеряем. Пошли.
Сампра направлялась вниз по течению вдоль беговой дорожки парка Эспланада. Мы поднялись на пешеходный мост. Под нами теснились автомобили – они едва не утыкались друг в друга бамперами и без устали гудели. Судя по строительной технике и мигающим лампочкам на мосту Лонгфелло, виновником пробок был я. Наша с Суртом потасовка напрочь вывела мост из строя.
Сэм мы потеряли из виду на спиральном спуске к Эспланаде. Мы миновали детскую площадку, и я всё гадал, не нагоним ли мы Сэм на тропинке, но валькирия как сквозь землю провалилась.
– Ну вот, приехали, – расстроился я.
Блитц, хромая, отошёл в тень запертого киоска с напитками. Нести баул ему вроде бы стало тяжеловато.
– Ты чего? – спросил я.
– Ноги слегка окаменели. Ничего страшного.
– Как это «ничего страшного»!
Хэрт возбуждённо шагал взад-вперёд. «Мне бы лук, – показал он. – Подстрелил бы её».
Блитцен покачал головой:
– Лучше магия, друг мой.
Жесты Хэрта стали резкими и раздражёнными: «Не могу читать по губам. Борода – трудно. Лыжная маска – невозможно».
Блитц опустил на землю свой баул и заговорил, одновременно словами и жестами:
– Хэрт мастер по части рун. В рунной магии разбирается лучше любого из смертных.
– Смертных – то есть людей? – уточнил я.
Блитц фыркнул:
– Малыш, смертны не только люди. Если я говорю «смертные», то имею в виду людей, гномов или эльфов. Великаны к ним не относятся – с ними всё сложно. Боги, естественно, тоже. Или эти прорицательницы из Вальгаллы. Никогда толком не понимал, кто они. Но среди трёх смертных народов Хэртстоун лучший чародей! И вообще единственный, насколько мне известно. За много веков он первый, кто посвятил свою жизнь магии.
«Я краснею», – показал Хэртстоун, ни капли не покраснев.
– По-моему, у тебя настоящий талант, – сказал ему Блитц. – А тебе всё лук подавай!
«Эльфы всегда были великими лучниками!» – запротестовал Хэрт.
– Тысячу лет назад! – Блитцен дважды рубанул ребром ладони между большим и указательным пальцами – это значит «Надоело». – Хэрт у нас романтик. Всё тоскует по старым временам. Он из тех эльфов, которые ездят на фестивали Ренессанса.
«Всего один раз», – жестами сообщил Хэрт, недовольно буркнув.
– Народ, – сказал я, – давайте лучше найдём Сэм.
«Ни к чему, – возразил Хэрт. – Она будет искать в реке. Пусть теряет время. Мы уже смотрели».
– А вдруг мы тогда пропустили меч? – возразил Блитц. – Вдруг мы не нашли, а она найдёт?
– Он не в реке, – вмешался я.
Блитц с Хэртом как по команде уставились на меня.
– Ты уверен? – спросил Блитц.
– Я… ну да. Не спрашивайте почему. Но сейчас, когда мы подошли к воде… – Я взглянул сверху вниз на реку Чарльз – на серую рябь, исчирканную льдинами. – Я чувствую то же самое, что возле своего гроба. Такая пустота… Как если потрясти жестянкой – понятно же, пустая она или нет. Я просто знаю: меча поблизости нет.
– Потрясти жестянкой… – протянул Блитцен. – О’кей. Тогда уж заодно просвети нас, где искать правильные жестянки.
– Вот-вот, – сказала Самира аль Аббас.
Она выскочила из-за киоска и ударила меня в грудь, да так, что я отлетел и грохнулся спиной о дерево. Мои лёгкие сдулись, как лопнувший шарик. Когда я более или менее пришёл в себя, моему взору предстала следующая картина: Блитцен бессильно сползает по стене, руны Хэрта из кисетика рассыпаны по тротуару, а над самим Хэртом Сэм занесла топор.
– Стой! – Я хотел проорать это громким голосом, но вышло лишь писклявое сипение.
Хэрт увернулся от удара и попытался перехватить топорище. Но Сэм ловким дзюдоистским броском швырнула эльфа через колено. Хэрт распростёрся на спине.
Блитцен тем временем пытался подняться. Его шляпа скособочилась, очки слетели, и кожа вокруг глаз на солнечном свете начала приобретать сероватый оттенок.
Сэм направила на него топор. И тогда во мне вскипел гнев. Я потянулся к цепочке на поясе – и мне в ладонь легла рукоять меча. Выдернув меч из ножен, я запустил его в Сэм, закрутив, как фрисби. Меч лязгнул о топор и выбил его из рук Сэм, по ходу едва не снеся ей пол-лица.
– Какого Хельхейма?! – опешила Сэм.
– Ты сама начала!
Хэрт схватил её за лодыжку, но Сэм пинком отшвырнула его.
– И кончай пинать моего эльфа! – рявкнул я.
Сэм стянула с головы платок, и её тёмные волосы рассыпались по плечам. Она по-борцовски пригнулась, готовая к тройной атаке.
– Магнус, ты такого наворотил, что будь при мне мои силы, я бы от тебя мокрого места не оставила, боги мне в помощь!
– Вот и отлично, – сказал я. – Но сперва объясни нам, что ты тут делаешь. Может, мы и без богов справимся. Сами друг другу поможем.
Блитцен поднял свои очки:
– Помогать ей?! Да с какой стати! Как она Хэрта отделала у похоронного бюро! А мои глаза из-за неё как куски кварца!
– А зачем вы за мной следили?
– Ха! – Блитцен нахлобучил шляпу поплотнее. – Никто за тобой не следил, валькирия! Мы ищем то же, что и ты, – меч!
Хэрт, всё ещё лёжа на земле, знаками попросил: «Кто-нибудь, убейте её, пожалуйста».
– Что он делает?! – тут же вскинулась Сэм. – Всякие эльфийские гадости мне показывает?
– Это АЯЖ, – пояснил я. – Американский язык жестов.
– Альвский язык жестов, – поправил Блитц.
– В любом случае, – я примирительно поднял обе ладони, – давайте объявим таймаут и поговорим. А убить друг друга всегда успеется.
Сэм шагнула в сторону, что-то сердито бормоча себе под нос, и подобрала с тротуара мой меч и свой топор.
«Ай да Магнус, – мысленно посетовал я. – Теперь у неё в руках всё оружие».
Но Сэм кинула меч мне:
– Зря я избрала тебя для Вальгаллы.
– Вот уж с этим не поспоришь, – фыркнул Блитцен. – Не влезь ты нам под руку на мосту…
– Я под руку влезла?! – взорвалась Сэм. – Да Магнус был еле жив, когда я избрала его! Ты да эльф со своим пластиковым барахлом – какой от вас толк!
Блитц расправил плечи – впрочем, сильно выше он от этого не сделался:
– Да будет тебе известно, что мой друг – величайший мастер рунной магии.
– Да ладно! – ухмыльнулась Самира. – Что ж он против Сурта её не использовал?
Хэрт выглядел уязвлённым. «Хотел, – показал он. – Отвлёкся».
– Вот именно, – подтвердил Блитц. – А что до меня, валькирия, то у меня разных дарований не счесть.
– Например?
– Например, я вижу, что одета ты ужасно. К коричневому бушлату платок на голову не повязывают.
– Ага, советы от гнома в солнечных очках и лыжной маске.
– У меня непереносимость дневного света!
– Народ, – вмешался я, – перестаньте, пожалуйста. Спасибо.
Я помог Хэртстоуну подняться. Он бросил на Сэм свирепый взгляд и принялся собирать руны.
– Итак, – подытожил я. – Сэм, зачем тебе понадобился меч?
– Затем, что это мой единственный шанс! Затем… – Голос у неё дрогнул. – Затем, что я почтила твоё глупое геройство. Я воздала тебе за него Вальгаллой! И в результате потеряла всё. Если я отыщу меч – возможно, таны восстановят меня. Я сумею убедить их, что… что я не…
– …что ты не дочь Локи? – спросил Блитцен, но уже не так напористо.
Сэм опустила топор:
– С этим я ничего не могу поделать. Но я не служу отцу. Я предана Одину.
Хэртстоун скосил на меня недоверчивый взгляд, как бы говоря «И ты на это купишься?».
– Я ей верю, – сказал я.
– Снова жестяночный инстинкт? – крякнул Блитц.
– Наверное, – согласился я. – Слушайте, мы все вроде ищем меч, да? Мы не хотим, чтобы он попал к Сурту, верно?
– Если он ещё не попал к Сурту, – произнесла Сэм. – Если мы вообще сумеем во всём этом разобраться. Если то, что предрекли норны, не так ужасно, как кажется…
– Есть лишь один способ выяснить это. – Блитц приподнял свой баул для боулинга.
Сэм отшатнулась:
– Что там?
Хэрт сложил ладонь клешнёй и дважды постучал пальцами по плечу: жест, означающий «босс».
– Ответы, – сказал Блитц. – Хотим мы их или нет. Давайте-ка посовещаемся с Капо.

Глава 28. Одна голова хорошо… Но и длинные руки тоже неплохо

БЛИТЦ ПОВЁЛ НАС ВДОЛЬ ЭСПЛАНАДЫ к пирсу, вдающемуся в ледяную лагуну. У входа на причал торчал накренившийся красно-белый полосатый шест.
– Здесь летом катают на гондолах, – пояснил я. – Но сейчас вроде не сезон.
– Нам просто нужна вода. – Блитц присел на пирс и расстегнул молнию на бауле.
Сэм заглянула внутрь:
– О боги. Это что, человеческие волосы?
– Волосы, да, – кивнул Блитцен. – Но не человеческие.
– То есть… – Сэм схватилась за живот. – Да нет, ты шутишь. Вы служите ему?! И ты принёс его сюда?!
– Он настаивал. – Блитц обеими руками потянул баул вниз, и там оказалась… ага, отрубленная голова. И знаете, в чём самый ужас? После двух дней в Вальгалле я даже не особо удивился.
Лицо обезглавленного мужчины было сморщенным, как пролежавшее месяц яблоко. Пучки рыжеватых волос облепили лоб. Закрытые глаза ввалились в тёмные впадины. Бородатая челюсть по-бульдожьи выдавалась вперёд, обнажив неровный ряд нижних зубов.
Блитц без всяких церемоний швырнул голову в воду вместе с баулом.
– Чувак, – сказал я, – органы водной инспекции этого не одобрят.
Голова как поплавок закачалась на поверхности лагуны. Вода вокруг вспенилась и забурлила. Лицо ожило, морщины немного разгладились, кожа порозовела. И голова открыла глаза.
Сэм и Хэрт бухнулись на колени. Сэм пихнула меня локтем: давай, мол, и ты!
– Владыка Мимир, – произнесла Сэм. – Какая честь.
Голова открыла рот и исторгла воду. Вода полилась из ноздрей, из ушей, из глаз по слёзным каналам. Ни дать ни взять сом, вытащенный со дна озера.
– Тьфу ты… – Голова выкашляла ещё воды. Её глаза из белых как мел стали синими. – Ненавижу путешествовать в этой сумке.
Блитцен поклонился:
– Простите, Капо. Или в этой сумке, или в аквариуме – больше не в чём. Но аквариум легко разбить.
Голова пробулькала что-то в ответ. Она пристально изучила всех стоящих на причале, и наконец её взгляд упёрся в меня.
– Сын Фрейра! Долгий путь я проделал ради беседы с тобой. Надеюсь, ты ценишь это.
– Вы таинственный строгосекретный босс, – сказал я. – То есть Хэрт и Блитц два года меня пасли по приказу… отрубленной головы?
– Больше почтения, мальчуган. – Голос у Мимира был как у грузчиков в доках, а у них лёгкие наполовину прокуренные, наполовину просолённые морской водой.
Хэрт нахмурился и знаками обратился ко мне: «Говорили тебе: К-А-П-О. «Капо» значит «голова». Чего удивляешься?»
– Я Мимир, – представилась голова. – Некогда я был могуч среди асов. Но потом случилась война с ванами. И теперь я сам себе голова. – И он зверски на меня зыркнул. Хотя при его зверской физиономии трудно сказать наверняка, зверский это был взгляд или обычный.
– Так вам Фрейр голову отрубил? – поинтересовался я. – Вы поэтому так на меня взъелись?
Мимир надул щёки и выдохнул:
– Я не взъелся. Если я взъемся, тебе мало не покажется.
Вот интересно – что это будет? Ещё более грозное бульканье, не иначе.
– Однако твой отец причастен к событиям, кои лишили меня головы, – сообщил Мимир. – Дело было так: два воюющих народа, асы и ваны, заключая перемирие, обменялись заложниками. Твой отец Фрейр и его отец Ньёрд отправились жить в Асгард. Бог по имени Хёнир и я… Нас послали в Ванахейм.
– И видимо, что-то пошло не так.
Из Мимировых ушей брызнули две струйки.
– Из-за твоего отца мы предстали в невыгодном свете! Ваны смотрели ему в рот: ещё бы – весь такой золотой блестящий красавчик. Понятно, что и его, и Ньёрда в Асгарде всячески обласкали. А что до нас с Хёниром, то мы ванов не очень-то впечатлили.
– Кто бы мог поверить!
– Впрочем, Хёнир никогда не обладал, как вы это называете, харизмой. Ваны спрашивали его мнения по разным важным вопросам. А он бубнил им в ответ: «Да как пожелаете. И так и так неплохо». Я-то пытался добросовестно выполнять свою работу. Я говорил ванам: займитесь игорным бизнесом, откройте казино.
– Казино. Ага.
– Да, в Ванахейм пенсионеры повалили бы автобусами. Лёгкие деньги. Плюс к тому у ванов есть драконы. Я говорил им: устройте гонки. В небе. На драконах. Можно срубить такие бабки!
Я посмотрел на Блитца с Хэртом. Они слушали с покорным видом – явно далеко не в первый раз.
– Ну так вот, – продолжал Мимир. – Ваны моими ценными советами пренебрегли. Они решили, что их надули в обмене заложниками. В знак возмущения они отрубили мне голову и отправили Одину.
– Кошмар. А ведь могли бы открыть казино.
Сэм громко прокашлялась:
– Разумеется, владыка Мимир, теперь вас равно чтут и асы и ваны. Магнус не хотел оскорбить ваши чувства. Не настолько он глуп. – Хотя её взгляд красноречиво сказал мне: вот именно что настолько!
Вода вокруг Мимировой головы запузырилась сильнее. Она сочилась из всех пор, текла ручьями из глаз.
– Об этом не переживай, сын Фрейра. Я не таю обиды. Ведь и Один, получив мою отрубленную голову, не стал мстить. Всеотец, понимаешь ли, явил мудрость. Он провидел, что ванам и асам суждено сражаться бок о бок в битве с могиканами.
– Э… хм… – Блитцен нервно поправил шляпу. – Вы, наверное, имели в виду с великанами, босс.
– Верно. С ними. Так вот, Один перенёс меня в тайную пещеру в Ётунхейме, где чудесный источник питает корни Иггдрасиля. Он поместил мою голову в воду, и вода оживила меня. Я весь пропитался знанием Мирового Древа. Моя мудрость возросла тысячекратно.
– И всё-таки вы… всего лишь отрубленная голова.
Голова качнулась туда-сюда:
– Оно и неплохо. Я веду дела во всех Девяти мирах – займы, охрана, патинко…
– Патинко, значит.
– Патинко – гигантская сеть. Плюс к тому я днями и ночами тружусь, отдаляя Рагнарёк.
– Ага. – Я решил присесть, потому что разговор, похоже, затягивался. Как только я сел, Сэм и Хэрт последовали моему примеру. Слабаки.
– Кроме того, – добавил Мимир, – Один время от времени является ко мне за советом. Я его доверенное лицо. Я владетель источника мудрости. Порой я дозволяю путникам испить из него. Однако сокровенные знания имеют свою цену.
Слово «цена» словно укрыло весь причал плотным одеялом. Блитцен сидел не шелохнувшись, я даже испугался: не окаменел ли он? Хэртстоун изучал сучки на досках. Значит, вот как моих друзей угораздило связаться с Мимиром. Они испили из его источника (читай: приложились к его валовому доходу) и в качестве платы два года не спускали с меня глаз. Надеюсь, их сокровенные знания хотя бы того стоили.
– Итак, Великий Мимир с Большими Связями, – сказал я, – а от меня-то вам что нужно?
Мимир выплюнул мелкую рыбёшку:
– Мне не нужно ничего объяснять, мальчуган. Ты знаешь и так.
Я хотел было заспорить, но тут же осёкся. Общаться с Мимиром – это как дышать чистым кислородом. Не знаю почему. Не то чтобы Капо был дико вдохновляющим персонажем – и всё же рядом с ним мои мозги как будто заработали лучше. Все те обрывки и осколки странностей и непонятностей, копившиеся у меня в голове последние два дня, начали мало-помалу сплетаться в какую-то удивительную картину.
Перед глазами всплыл рисунок из детской книжки с мифами. Та сказка даже в слюнявой детской версии была такая страшная, что я на долгие годы похоронил её глубоко в памяти.
– Волк, – сказал я. – Сурт хочет освободить Фенрира Волка.
Я всё ждал, что кто-нибудь возразит. Хэрт повесил голову. Сэм прикрыла глаза, точно молясь.
– Фенрир, – проговорил Блитцен. – Я так надеялся, что это имя больше не будет произноситься вслух.
Мимир продолжал выплакивать ледяную воду. Его губы скривились в подобии улыбки:
– Верно, сын Фрейра. Расскажи же мне: что тебе ведомо о Фенрире Волке?
Я застегнул пуговицы своей охотничьей куртки. С реки веяло таким холодом, что даже я продрог.
– Поправьте меня, если напутаю. Буду только рад напутать. Давным-давно у Локи были шуры-муры с одной великаншей. И у них родилось трое чудовищ.
– Я не из тех троих, – поспешно вставила Сэм. Хэртстоун в ответ недоверчиво скривился. – Все шуточки на этот счёт я уже слышала.
– Одно чудовище – огромная змея, – продолжал я.
– Ёрмунганд, – уточнила Сэм. – Мировой Змей, которого Один швырнул в море.
– Второе чудовище – это Хель, – сказал я. – И она типа богиня бесславных мёртвых.
– А третье чудовище, – подхватил Блитцен, – и есть Фенрир Волк. – Он произнёс это с болью в голосе.
– Блитц, ты так говоришь, будто вы знакомы.
– Каждый гном знает Фенрира. Из-за него асы впервые пришли к гномам за подмогой. Фенрир вырос таким необузданным, что грозился истребить богов. Они пытались сковать его, но он разрывал любую цепь.
– Я помню, – кивнул я. – И тогда гномы изготовили путы – такие, чтобы Волк их не порвал.
– С тех самых пор, – продолжал Блитцен, – дети Фенрира стали врагами гномов. – Он поднял голову, и в солнечных очках отразилось моё лицо. – Ты не единственный, кого волки лишили близких, малыш.
Мне вдруг нестерпимо захотелось его обнять. Пускай он два года за мной шпионил – меня на этот счёт отпустило. Мы с ним были как братья – и не только потому, что вместе бомжевали. И всё же… Я подавил порыв. Если приспичило обниматься с гномом – значит, пора двигаться дальше.
– Одно из первых событий Рагнарёка, – снова заговорил я, – это освобождение Волка от пут.
Сэм кивнула:
– Предания не раскрывают, как это должно произойти…
– Известен лишь один способ освободить его, – подхватил Блитц. – Путы Глейпнир нерасторжимы, но…
«Меч Фрейра, – жестами вмешался Хэрт. – Самый острый клинок в Девяти мирах».
– Сурт хочет освободить Волка мечом моего отца, – заключил я и обратился к Мимиру: – Ну и как нам теперь с этим жить?
– Да уж как-нибудь, – пробулькала голова. – Что, собственно, и возвращает нас к твоему заданию.
– Помешать Сурту, – сказал я. – Отыскать меч, пока тот не попал ему в руки… Если, конечно, уже не попал.
– Не попал, – ответил Мимир. – Поверь мне на слово: от событий такого размаха содрогаются все Девять миров. Я бы почувствовал вкус страха в водах Иггдрасиля.
– Фу, – скривился я.
– Ты ничего не понимаешь, – отозвался Мимир. – Но тебе следует поспешить.
– Пророчество норн. Девять дней держит солнце путь на восток, и вся эта фигня.
Вода запузырилась у Мимира в ушах.
– Более чем уверен, что норны не произносили слов «и вся эта фигня». Но так или иначе, ты прав. Остров, на котором боги держат пленённого Волка, достижим лишь в первое полнолуние каждого года. Осталось всего семь дней.
– А кто вообще придумал такие правила? – поинтересовался я.
– Я придумал, – изрёк Мимир. – А потому заткнись. И ступай искать меч. Доставь его на остров раньше Сурта.
Сэм подняла руку:
– Ммм… Владыка Мимир… Меч надо найти, это ясно. Но зачем везти его на остров? Ведь там-то меч и нужен Сурту!
– Видишь ли, мисс аль Аббас… Вот потому-то я босс, а ты нет. Да, везти меч на остров крайне опасно. Да, Сурт может воспользоваться мечом, чтобы освободить Волка. И Сурт всё равно отыщет возможность освободить Волка – с мечом или без. Я, кажется, упоминал, что мне открыто будущее, да? Единственный, кто сумеет помешать Сурту, – это Магнус Чейз. Разумеется, если он найдёт меч и научится им пользоваться.
Что до меня, то я заткнулся, как мне и велели. И честно промолчал целую минуту. Поэтому теперь считал себя вправе снова вступить в дискуссию:
– Владыка мистер Бульк…
– Просто Мимир.
– Если этот меч такая важная штуковина, – то почему он провалялся на дне реки тысячу лет и никто не попытался его вытащить?
Мимир исторг пену:
– Те, кто у меня в услужении, никогда не задают столько вопросов.
Блитц прокашлялся:
– На самом деле мы задаём, босс. Просто вы нас не слушаете.
– Ответ на твой вопрос, Магнус Чейз, таков: меч может быть найден только потомком Фрейра по достижении им зрелости. Некоторые пробовали отыскать меч – и погибли. А сейчас ты единственный потомок Фрейра.
– Единственный… во всем мире?
– Во всех Девяти мирах. Фрейр не часто показывается в последние годы. Твоя мать… Видно, в ней и впрямь было нечто особенное, раз она привлекла твоего отца. Как бы то ни было, в Девяти мирах очень многие – боги, великаны, букмекеры, как вы их зовёте – затаив дыхание ждали, когда тебе исполнится шестнадцать. Кто-то жаждал убить тебя, чтобы не дать завладеть мечом. Кто-то, напротив, желал, чтобы ты преуспел.
Мне в затылок словно воткнулись раскалённые булавки. Я так и вообразил себе: шайка богов всю дорогу пялится на меня в свои асгардские телескопы в ожидании, пока я подрасту. Прямо жуть берёт. И мама, должно быть, с самого начала всё знала. Она сделала всё, чтобы уберечь меня, чтобы привить мне навыки выживания. И в ту ночь, когда на нашу квартиру напали волки, она пожертвовала собой, спасая меня.
Я заглянул в слезящиеся глаза Капо.
– А вы? – спросил я. – Чего хотите вы?
– Ставить на тебя рискованно, Магнус. Слишком много судеб пересекается в твоей жизни. В твоей власти нанести могучий удар по силам зла и на целые поколения отсрочить Рагнарёк. Но если ты не справишься – ты ускоришь Гибель Богов.
Я с трудом проглотил комок в горле:
– А если ускорю, то насколько?
– Как насчёт следующей недели?
– Ой.
– Но я решил рискнуть и поставить на тебя, – объявил Мимир. – После того как дети Фенрира убили твою мать, я послал Блитца и Хэрта охранять тебя. Вряд ли ты догадываешься, сколько раз они спасали тебе жизнь.
Хэрт показал семь пальцев.
Меня всего передёрнуло, но скорее при упоминании детей Фенрира – волков с синими глазами…
– Если хочешь преуспеть, – продолжил Мимир, – тебе не обойтись без помощников. Хэртстоун – он… он посвятил жизнь рунной магии. Без него тебе конец. А ещё тебе необходим толковый гном, такой как Блитцен, который смыслит в гномьих искусствах. Возможно, тебе придётся укрепить путы Волка или даже заменить их.
Блитц неловко заёрзал:
– Босс… кхм… гномьи искусства и я… ну, вы же знаете…
– И не спорь, – оборвал его Мимир. – Ни у кого из гномов нет столь отважного сердца. Никто из гномов не избороздил все Девять миров вдоль и поперёк, как ты. И ни один гном не горит столь пылким желанием удержать Волка в путах. К тому же вы оба у меня на службе и будете делать, что я велю.
– А, ну да, – безрадостно кивнул Блитцен. – Если так рассуждать, то конечно…
– А что со мной, владыка Мимир? – вмешалась Сэм. – Какая у меня роль в вашем плане?
Мимир нахмурился. Вода вокруг его бороды вскипела, приобретя более тёмный оттенок зелёного.
– Тебя вообще в моём плане не было. Твоя судьба окутана туманом, мисс аль Аббас. Ты забрала Магнуса в Вальгаллу – такого поворота я не предвидел. Этого не должно было случиться.
Сэм отвернулась, рассерженно сжав губы.
– Сэм тоже участвует в плане, – вступился я. – Я в этом уверен.
Но Сэм, вместо того чтобы оценить моё великодушие, разозлилась:
– Тоже мне защитник выискался! Я выбрала тебя, Магнус, потому что… – И тут она осеклась. – Потому что так должно было случиться.
Я вспомнил, что она говорила в трапезной: «Мне сказали… Мне обещали…» Кто и что ей сказал и обещал? Но я благоразумно решил не пускаться в расспросы при Капо.
Мимир пристально изучал Сэм:
– Надеюсь, ты права, мисс аль Аббас. Когда Магнус поднял меч со дна, он не сумел с ним как следует управиться. Теперь же он эйнхерий, и если он обретёт надлежащее могущество, то можно сказать: ты героиня дня. Но не исключено также, что ты исковеркала ему судьбу.
– Мы справимся, – заверил я. – Всего два вопроса: где меч и где остров?
Мимир кивнул и от этого стал похож на поплавок-переросток.
– Так в этом весь и фокус, верно? Чтобы разжиться информацией подобного рода, мне нужно разорвать завесы между мирами, дать на лапу куче народу, заглянуть во владения других богов…
– А нельзя нам испить вашей чудо-водицы?
– Можно, – согласился Мимир. – Но не задаром. Ты и Самира аль Аббас готовы поступить ко мне на службу?
На лице Хэрта застыла взволнованная гримаса. По напряжённым плечам Блитца я понял, что он борется с искушением вскочить на ноги и заорать: «Нет, только не это!»
– Может, сделаете одно исключение? – спросил я Капо. – Вы тоже как-никак лицо заинтересованное.
– Никаких исключений, мальчуган. И не потому, что я жадный. Пойми: ты получаешь ровно столько, за сколько ты платишь. То, что досталось тебе даром, стоит недорого. И особенно это верно, если речь идёт о знаниях. Или ты доплачиваешь за экспресс-доставку – или долго и нудно мучаешься сам.
Сэм скрестила руки на груди:
– Примите мои извинения, владыка Мимир. Меня исключили из валькирий, однако я всё ещё считаю себя связанной узами преданности с Одином. Я не могу пойти на службу к другому повелителю. Магнус пусть решает сам, но…
– Лучше мы сами помучаемся, – поспешно произнёс я.
Мимир басовито захлюпал. Кажется, он даже впечатлился.
– Интересный выбор. Что ж, в таком случае – удачи. Если справитесь – добро пожаловать в мою сеть патинко на льготных условиях. А если нет… Увидимся через неделю в Рагнарёк.
Вода забурлила, и божественная голова ухнула в ледяную пучину лагуны.
– Сам себя смыл, – заметил я.
Хэрт был даже бледнее обычного.
«Теперь что?» – спросил он.
У меня забурчало в животе. Я с прошлого вечера ничего не ел, а моё пищеварение определённо успело разбаловаться на викингских харчах.
– А теперь, – сказал я, – надо бы подзакусить.

Глава 29. Лебединая песня фалафеля. Точнее, орлиная

ИДЯ НАЗАД ЧЕРЕЗ ПАРК, мы почти не разговаривали. В воздухе чувствовалось приближение снегопада. Порывистый ветер завывал волчьими голосами. Хотя, похоже, мне уже всюду мерещатся волки.
Блитц ковылял кое-как, зигзагом шарахаясь из тени в тень. Яркие полоски шарфа не смягчали угрюмого выражения лица Хэрта. Я хотел подробнее расспросить его о рунной магии, раз уж выяснилось, что он главный (и единственный) профи среди смертных. Вдруг есть такая руна, которая разрывает волков на мелкие кусочки. Да ещё и с безопасного расстояния. Но Хэрт шагал засунув руки в карманы – у него это означало, что к разговорам он не расположен.
Мы как раз проходили моё прежнее лежбище под мостом, когда Сэм подала голос.
– Мимир, – проворчала она. – И как я сразу не додумалась, что он тут замешан.
Я оглянулся на неё через плечо:
– Пять минут назад ты вроде перед ним расшаркивалась: «Ах, владыка Мимир, ах, какая честь для нас, недостойных!»
– Естественно: надо же было выказать почтение! Он всё-таки один из старейших богов. Но он непредсказуем. Никогда не скажешь, на чьей он стороне.
Блитцен сиганул под сень ивы, спугнув нескольких уток:
– Капо на стороне любого, кто не хочет умирать. С ним как раз всё понятно.
Сэм заухмылялась:
– Вы-то оба, ясное дело, по своему хотению у него на побегушках. И водички не пили, и платы не обещали?
Блитц с Хэртом промолчали.
– Я вот что думаю, – продолжала Сэм. – Мимир не включил меня в свой план потому, что у него бы не вышло помыкать мной. В жизни бы не стала хлебать его шипучку!
– Насчёт шипучки ты, кстати, почти права, – заметил Блитц. – Эта вода как кока-кола с нотками гвоздики.
Сэм обернулась ко мне:
– Короче, тут что-то не стыкуется, вот я о чём. Найти Меч Лета – ладно, годится. Но тащить его туда, где Сурт собирается его использовать? Как-то это не мудро.
– Да, но если я – именно я – заполучу меч…
– Магнус, этому мечу рано или поздно суждено оказаться у Сурта. В Рагнарёк твой отец погибнет, потому что когда-то отдал свой меч. Им Сурт и сразит Фрейра. По крайней мере, так гласят предания.
При одной мысли об этом на меня накатил удушающий страх. Вот скажите: разве возможно не поехать крышей, если знать, как погибнешь, и жить с этим веками? По-моему, даже бог свихнётся.
– За что Сурт так ненавидит Фрейра? – спросил я. – Мог бы вместо Фрейра зарубить какого-нибудь здоровенного бога войны.
Блитцен вздохнул:
– Малыш, Сурт хочет смерти и разрушений. Он мечтает, чтобы пламя пожрало все Девять миров. Бог войны не сможет этому воспрепятствовать. А Фрейр сможет. Он бог роста и плодородия, бог здоровья и новой жизни. Он укрощает крайности, огонь и лёд. Сурт больше всего ненавидит, когда его обуздывают. Фрейр – его естественный враг.
«А за компанию с Фрейром и я», – мысленно добавил я.
– Если Фрейр знал о своей судьбе, зачем он вообще отдал свой меч? – спросил я.
– Как зачем? – хмыкнул Блит. – Ради любви, понятное дело.
– Ради любви?
– Тьфу, – скривилась Сэм. – Терпеть не могу эту историю. Так куда мы идём обедать, Магнус?
Я-то был совсем не прочь послушать историю. И в голове у меня всплыли слова Локи: «Последуешь ли ты, подобно твоему отцу, зову сердца, зная, что это решение будет для тебя роковым?»
У многих скандинавских историй, как я посмотрю, одна и та же мораль: знания не всегда стоят отданной за них цены. И это жаль. Потому что я от природы очень любопытный.
– Это… да вон там, недалеко, – сказал я. – Идёмте.
Ресторанный дворик в Доме транспорта – это для бостонского бомжа почти трапезная Вальгаллы. В атриуме всегда тепло, туда всех пускают, и народу там немного. Охранники есть, но они приглядывают за двориком вполглаза. Если сесть за столик, где стоит стакан или тарелка с недоеденной едой, можно просидеть довольно долго, и никто слова не скажет.
У входа Блитцен с Хэртстоуном нацелились было на мусорные баки, но я их остановил:
– Нет, ребята. Сегодня едим нормальную еду. Я угощаю.
Хэрт удивлённо поднял брови.
«Деньги есть?» – спросил он знаками.
– У него тут приятель, – вспомнил Блитцен. – Фалафельный парень.
Сэм застыла как вкопанная:
– Что?
Она заозиралась, точно внезапно сообразила, где мы.
– Да, это будет круто, – пообещал я. – Я знаю одного парня из «Фалафельной Фадлана». Ты мне потом спасибо скажешь. Здешний фалафель – пальчики оближешь…
– Нет… я… о боги. – Сэм поспешно натянула на голову платок. – Я вас лучше на улице подожду. Мне… мне нельзя…
– Вот глупости. – Блитц взял её под руку. – Если с нами будет симпатичная барышня, нам дадут больше еды!
Сэм явно хотелось вырваться и удрать. Но она покорно позволила Хэрту и Блитцу увлечь себя в ресторанный дворик. Мне бы следовало проявить немного чуткости и понять, что ей очень не по себе. Но в сотне футов от «Фалафельной Фадлана» я теряю разум и могу думать только о еде.
За последние два года я сдружился с хозяином заведения Абделем. Подозреваю, что я стал для него чем-то вроде благотворительного проекта. В фалафельной всегда имелась лишняя еда: чуть подсохшая пита, вчерашняя шаверма, немного перележавший под лампами на витрине киббех. Продавать такой товар уже незаконно, но по вкусу-то он нормальный. Поэтому Абдель вместо того, чтобы выбрасывать такие продукты, отдавал их мне. Когда бы я ни объявился, я мог рассчитывать на лаваш с фалафелем или другую вкуснятину. А я в благодарность следил, чтобы бездомные вели себя в фалафельной прилично, не распугивали клиентов и убирали за собой.
В Бостоне вы шагу не ступите, не наткнувшись на какую-нибудь икону свободы – то Тропа Свободы, то Старая Северная церковь, то памятник на Банкер-Хилле. А вот для меня свобода имела вкус фалафелей Фадлана. После того как не стало мамы, эта еда давала мне почувствовать, что я ещё жив и ни от кого не завишу.
Чтобы не пугать Абделя такой толпой, я отправил Блитца с Хэртом занять столик, а сам вместе с Сэм двинул за едой. Сэм всю дорогу еле плелась, отворачивалась и теребила свой платок, словно хотела под ним скрыться.
– Да что с тобой? – удивился я.
– Может, его сейчас нет, – пробормотала она. – Ты скажи, что я твой репетитор.
Я никак не мог взять в толк, о чём она. Я подошёл к прилавку, а Сэм топталась позади, норовя нырнуть за кадку с фикусом.
– Абдель тут? – спросил я у парня за кассой.
Тот начал что-то говорить, но из подсобки появился сын Абделя Амир. Увидев меня, он широко заулыбался и вытер руки о фартук:
– О, Джимми, как жизнь?
Я с облегчением выдохнул. Если нет Абделя, Амир – наилучший вариант. Амиру лет восемнадцать или девятнадцать, он весь из себя красавчик: гладкие тёмные волосы очень аккуратно подстрижены, на бицепсах арабские татуировки, а с его улыбкой впору продавать отбеливатели для зубов – разлетались бы, как горячие пирожки. Как и всё в «Фалафельной Фадлана», он звал меня «Джимми».
– Я норм, – ответил я. – А где твой старик?
– Он сегодня в Соммервилле. Дать тебе чего-нибудь?
– Чувак, ты лучший.
– Да ладно, ерунда, – рассмеялся Амир. Он взглянул мне через плечо. Один раз, а потом второй. – Кого я вижу! Самира! А ты что тут делаешь?
Сэм неуклюже подалась вперёд:
– Привет, Амир. Я тут… я занимаюсь с Ма… с Джимми. Я его репетитор.
– Правда? – Амир опёрся на прилавок, и мышцы на его руках напряглись. Поразительно: парень день-деньской вкалывает в заведениях своего отца, то в одном, то в другом, а на белоснежной футболке – ни единого пятнышка! – А разве ты не учишься?
– Ммм… Да, но меня отпустили с кампуса, чтобы я позанималась с Джимми… и его одноклассниками. – Она указала на Блитца и Хэрта, которые ожесточённо препирались на языке жестов, описывая руками быстрые круги. – Геометрией, – заключила Самира. – С геометрией у них просто беда.
– Просто беда, – поддакнул я. – А на сытый желудок геометрия лучше идёт.
Амир сощурился:
– Вас понял. Рад, что ты жив-здоров, Джимми. В газете писали о несчастном случае на мосту: тот парнишка, который погиб, на фото очень уж смахивал на тебя. Звали его по-другому, но мы всё равно забеспокоились.
Голова моя была забита мыслями о фалафеле, поэтому я не сразу спохватился: и правда, они ведь могли прочесть обо мне в газете.
– А да, я тоже видел. Но у меня всё хорошо. Вот за геометрию взялся. С репетитором.
– О’кей! – Амир улыбнулся Самире. Неловкость между всеми нами была такая плотная, что хоть ножом режь. – Самира, а ты передавай от меня привет Джиду и Биби. Вы, ребята, присаживайтесь. Я вам всё принесу через минуту.
Сэм что-то пробормотала: то ли «большое спасибо», то ли «убейте меня тапком». И мы уселись за столик рядом с Блитцем и Хэртом.
– Что это было? – поинтересовался я у Сэм. – Откуда ты знаешь Амира?
Она ещё ниже натянула платок на лоб.
– Отодвинься от меня. И сделай вид, будто у нас геометрия.
– Треугольники, – послушно произнёс я. – Четырёхугольники. Но чего ты так загоняешься-то? Амир просто чудо. Если Фадланы твои знакомые, то ты для меня всё равно что рок-звезда.
– Он мой родственник, – выпалила Сэм. – Троюродный. Внучатый племянник. Или что-то в этом роде.
Я перевёл взгляд на Хэрта. Он хмуро уставился в пол. Блитц снял лыжную маску и очки – видимо, искусственный свет ему не так вредил – и угрюмо крутил на столе пластиковую вилку. Ясно: они без нас о чём-то неслабо поспорили.
– Ну, родственник и родственник, – сказал я Сэм. – Что такого-то?
– Давай сменим тему, а? – попросила она.
Я примирительно поднял руки:
– Как скажешь. Начнём всё с начала. Всем привет. Меня зовут Магнус, и я эйнхерий. Если мы не хотим заниматься геометрией, предлагаю обсудить вопрос, где искать Меч Лета.
Все молчали.
Рядом со столиком вразвалочку прохаживался голубь, склёвывая крошки.
Я поднял взгляд на прилавок фалафельной. По каким-то неведомым причинам Амир опустил жалюзи. Никогда не видел, чтобы он закрывал заведение в разгар обеденного перерыва. Может, Сэм его как-то обидела и теперь конец моей фалафельной халяве?
Если так, то пусть пощады никто не ждёт.
– Что с нашей едой? – спросил я.
Тонкий голосок где-то у моих ног прокаркал:
– Я знаю ответы на оба вопроса.
Я посмотрел вниз. После всех этих чудны́х деньков, осознав, кто со мной говорит, я и бровью не повёл:
– Народ, этот голубь желает нам помочь.
Голубь порхнул на наш столик. Хэрт едва не свалился со стула. Блитц стиснул в ладони вилку.
– Вяловатый тут сервис, – сообщил нам голубь. – Но я могу сделать так, что ваш заказ будет готов поскорее. А ещё могу вам сказать, где искать меч.
Сэм потянулась к топору:
– Это не голубь.
Птица смерила её взглядом оранжевого глаза:
– Возможно. Но если вы меня убьёте – не видать вам обеда. И меча тоже не видать. И наречённого.
Самира смотрела на него так, словно из её глаз через весь атриум вот-вот полыхнут молнии.
– О чём он вообще? – не понял я. – Какой наречённый?
– Если хотите, чтобы «Фалафельная Фадлана» открылась… – проворковал голубь.
– Это объявление войны. – И я попытался сцапать птицу. Но даже при моих рефлексах эйнхерия шансов было мало, это я и сам понимал. – Ты что такое сделал? Что случилось с Амиром?
– Пока ничего! – заверил голубь. – Я принесу вам обед. Я всего лишь хочу испробовать его первым.
– Кхм, – сказал я. – Ну, предположим, я соглашусь. И какова будет цена за информацию о мече?
– Услуга. Всё вполне обсуждаемо. Ну так что: фалафельная закрывается на веки вечные – или мы договариваемся?
Блитцен покачал головой:
– Магнус, не надо.
Хэрт показал жестами «Голубям верить нельзя».
Сэм поймала мой взгляд. В её глазах читалась мольба. То ли она любит фалафель ещё больше моего, то ли её беспокоит что-то другое.
– Договорились, – произнёс я. – Тащи обед.
Железное жалюзи немедленно поползло вверх. Кассир, застывший как статуя с телефоном возле уха, оттаял, обернулся, выкрикнул указание повару – всё как ни в чём не бывало. Голубь снялся со столика, устремился к фалафельной и скрылся за прилавком. Кассир даже не заметил.
Спустя мгновение из кухни вылетела птица – куда больших размеров, чем голубь. Настоящий орёл, вернее, белоголовый орлан. И в когтях он сжимал поднос. Орёл приземлился посередине нашего столика.
– Теперь, значит, ты орёл? – уточнил я.
– Да, – подтвердил он тем же каркающим голосом. – Люблю всякую путаницу. Вот ваш обед.
На подносе лежало всё, чего только могла пожелать моя душа: дымящиеся перчёные квадратики говяжьего киббеха, кучка кебабов из баранины с соусом из мятного йогурта и четыре свежие питы с божественными шариками из нута, приправленные тхиной и украшенные маринованными огурчиками.
– О, Хельхейм, да. – Я потянулся к подносу, но орёл клюнул меня в руку.
– Куда? – укоризненно спросил он. – Сначала пробую я.
Видели когда-нибудь орлов, жрущих фалафель?
С тех пор это зрелище снится мне в кошмарах.
Я и опомниться не успел: орёл не хуже пылесоса втянул всё, что было на подносе, оставив один-единственный огурчик.
– Эй! – возмутился я.
Сэм поднялась, покачивая в руке топор:
– Это великан. Точно говорю!
– Мы же договорились. – Орёл срыгнул. – А теперь касательно меча…
Исторгнув утробный рык – первобытный рёв голодного мужика, которого лишили его законного киббеха, – я вытащил меч и плашмя звезданул им орла.
Не самый разумный ход, но я же был голодный. И я взбесился. Ненавижу, когда меня вот так надувают. И белоголовых орланов тоже недолюбливаю.
Меч ударил птицу по спине и почему-то пристал к перьям, как приклеенный суперклеем. Я попытался оторвать своё оружие, но не тут-то было. И к тому же мои ладони тоже прилепились к рукояти.
– Ну что ж, – клекотнул орёл. – В конце концов, можно и так.
С этими словами орёл снялся с места и пронёсся через атриум со скоростью шестьдесят миль в час. Волоча за собой меня.

Глава 30. Одно яблочко – и поминай как звали

НОВЫЙ ПУНКТ В СПИСКЕ моих нелюбимых дел: орлиный сёрфинг.
Никакой птице в принципе не под силу взлететь с более или менее полновесным Магнусом на прицепе. Но у этого тупого орлана получилось.
Внизу подскакивали Блитц и Сэм, выкрикивая что-то чрезвычайно обнадёживающее типа: «Эй! Стой!»
А орёл тем временем проволок меня прямо по столикам, стульям, по горшкам с цветами, прорвался через стеклянные двери и воспарил над Чарльз-стрит.
Парень на десятом этаже многоэтажки подавился своими чипсами, когда я мелькнул в его окне. На память я оставил ему отпечаток подошвы на стекле.
– Отпусти меня! – проорал я орлу.
– Уверен? – проклекотала птица, проносясь над крышей. – Берегись!
Я дёрнулся, едва не вмазавшись лицом в промышленный кондиционер. И проломился через кирпичную трубу, использовав грудь в качестве стенобитного орудия. На другой стороне здания орёл пошёл на стремительное снижение.
– Так что? – спросил он. – Договоримся насчёт услуги – или как?
– С голубем-мутантом, который ворует фалафель?! – вознегодовал я. – Ни за что!
– Как пожелаешь.
Орёл заложил крутой вираж, шмякнув меня о пожарную лестницу. Мои рёбра хрустнули, голодный желудок выбросил в пищевод струю кислоты. Желудку, бедняге, очень хотелось вывернуться наизнанку, да было нечем.
Мы поднялись к одной из церквей на Бойлстон-стрит и закружили вокруг колокольни. В голове у меня зачем-то всплыла мысль о Поле Ревире и всей этой белиберде из серии «Один фонарь – если сушей идут, а морем – так два зажигай…».
А если, чувак, вдруг заметишь парня, которого тащит за собой орёл, то я даже не знаю… Жги, короче, сколько есть фонарей, не скупись.
Я попытался усилием воли залечить рёбра, но никак не выходило сосредоточиться. А болело просто жуть. И я всё время стукался о стены и пинал окна.
– Я хочу немногого, – разглагольствовал орёл. – Услуга за услугу. Я расскажу тебе, как добыть меч. А ты, когда туда доберёшься, принесёшь мне кое-что. Сущий пустяк. Одно яблоко.
– И в чём подвох?
– Подвох в том, что если ты не согласишься… О, гляди-ка! Антиприсадные шипы!
Прямо по курсу был отель, и его крыша щетинилась сталью не хуже, чем заграждения из колючей проволоки времён Первой мировой. Эти шипы понатыкали тут для отпугивания птиц. Но чтобы распороть мне живот, они тоже отлично подошли бы.
Вот тут-то я и струхнул. Я вообще не люблю острые предметы. А мой живот ещё не до конца восстановился после недавней смерти от куска раскалённого асфальта.
– Ладно! – заорал я. – Уговорил!
– Скажи: «Клянусь честью, я принимаю твои условия».
– Что за фигня?!
– Скажи так!
– Клянусь честью, я принимаю твои условия! Да – яблокам! Нет – шипам!
Орёл взвился вверх, едва не задев крышу. Мои подошвы чиркнули по остриям шипов. Мы сделали круг над Копли-сквер и приземлились на крыше Публичной библиотеки.
Меч отклеился от орлиной спины. Мои руки тоже отклеились, что, безусловно, радовало бы, будь у меня за что держаться. Попробуйте-ка устоять на глиняной волнистой черепице. К тому же если сама крыша рискованно изгибается и в восьмидесяти футах от вас разверзается пучина смерти с привкусом асфальта.
Я отполз от края, чтобы не свалиться. Очень осторожно я всунул меч в ножны, и он опять принял форму цепочки.
– Ух, – выдохнул я.
Рёбра ныли. Кисти наполовину вывихнулись из суставов. На груди, кажется, навеки запечатлелось тату с кирпичным узором.
Орёл уселся на громоотвод слева от меня, воцарившись среди бронзовых грифонов.
Никогда не подозревал, что у орлов бывает выражение лица. Но у этого оно определённо имелось. Самодовольное.
– Я рад, что ты образумился! – заявил орёл. – Хотя, признаться, наш полёт по городу доставил мне удовольствие. Приятно поболтать с тобой наедине.
– Я прям краснею, – проворчал я. – Ой, погоди. Это же кровь. У меня всё лицо в крови!
– Вот нужные тебе сведения, – продолжал орёл. – Когда твой меч упал в реку, его отнесло течением к устью. И там его востребовала для себя богиня Ран. Множество ценных вещей в конце концов попадает к ней в сети.
– Ран?
Орёл пощёлкал клювом:
– Морская богиня. У неё сеть. Постарайся не отвлекаться.
– И где мне её искать? Только, пожалуйста, не говори, что в море.
– Она может быть где угодно, а потому тебе придётся привлечь её внимание. Например, таким образом: я знаю одного парня, Харальда. У него лодка на Рыбацком причале, он катает туристов по заливу. Скажи ему, что ты от Хозяина.
– От Хозяина?
– Это одно из множества моих имён. Харальд поймёт, что ты имеешь в виду. Уговори его вывезти тебя на рыбалку в Массачусетский залив. Если устроишь там подходящий переполох, Ран проявит интерес. И тогда вы сможете договориться. Попроси у неё меч и одно из яблок Идунн.
– Эдем? Райских, что ли, яблок?
– Ты будешь меня слушать или нет?! И-Д-У-Н-Н. Так зовут дистрибьютора яблок бессмертия. С их помощью боги поддерживают молодость и спортивную форму. У Ран, вне всяких сомнений, завалялась парочка. Она всё время забывает их есть – если начистоту, то по ней это видно. Сам убедишься. Раздобудешь яблоко – неси его сюда. Отдашь мне – и я освобожу тебя от обета.
– Два вопроса. Ты чокнутый?
– Нет.
– Второй вопрос: как рыбалка в Массачусетском заливе может вызвать такой переполох, что привлечёт морскую богиню?
– А это зависит от того, что ты собираешься ловить. Скажи Харальду, что тебе нужна особая наживка. Он поймёт. Если станет упираться – скажи, Хозяин так велел.
– Понятия не имею, о чём ты сейчас, – признался я. – Ну ладно, допустим, я повстречал Ран. И как мне с ней договариваться?
– Это уже третий вопрос. А как договариваться – сам решай.
– Последний вопрос.
– Уже четвёртый.
– А что будет, если я не добуду меч и не принесу тебе яблоко?
– Ты поклялся честью, – ответил орёл. – Честь – это твоё слово, твоё доброе имя, твоё достоинство, твоя душа. Обязывающая клятва, особенно для эйнхерия. Если не хочешь, чтобы тебя внезапно поглотило пламя или сковал навеки лёд Хельхейма…
Я прикусил губу:
– Думаю, я сдержу слово.
– Превосходно! – Орёл захлопал крыльями. – Вон и твои друзья, а значит, нам пора прощаться. Увидимся, когда доставишь мне свежий продукт!
Орёл поднялся ввысь и скрылся за стеклянными стенами башни Хэнкока, бросив меня на произвол судьбы: спускайся, дескать, как сумеешь.
Внизу, на Копли-сквер, Блитцен, Хэртстоун и Сэм как раз выбежали на заледеневшую лужайку. Сэм заметила меня первой. Она застыла как вкопанная и ткнула в мою сторону пальцем.
Я помахал ей с крыши. Лица её я не видел, зато простёртые ко мне руки красноречиво взывали: «Ну и на фига ты туда залез, Хель тебя за ногу?!»
Я с некоторым трудом встал на ноги. Спасибо моей вальгалльской медицинской страховке, увечья начали понемногу излечиваться, но пока ещё всё тело болело и плохо гнулось. Я проковылял к краю крыши и взглянул вниз. Магнус версии 1.0 на такое в жизни бы не решился, но Магнус нынешний без раздумий набросал себе схемку из нескольких десятифутовых прыжков: с того карниза на тот флагшток, потом на тот фонарь – и на ступеньки входной лестницы. «Никаких проблем», – решил я.
И буквально за несколько секунд я благополучно достиг земли. Друзья ждали меня на тротуаре.
– И чего он хотел? – осведомился Блитцен. – Это был великан?
Я пожал плечами:
– Не знаю. Его зовут Хозяин, и он любитель яблок.
Я поведал им всю историю.
Хэртстоун хлопнул себя по лбу.
«И ты поклялся честью?» – знаками спросил он.
– Пришлось. Иначе он бы насадил меня на голубиные шипы.
Сэм запрокинула голову, словно высматривая в небе орла, которого она могла бы уложить своим топором:
– Это добром не кончится. С великанами всегда так.
– Но зато Магнус выяснил, где меч, – бодро подытожил Блитцен. – И к тому же Ран – богиня. Следовательно, она за нас, верно?
Сэм фыркнула:
– Сразу видно, ты не знаешь о ней того, что знаю я. Но в любом случае выбор невелик. Идёмте искать Харальда.

Глава 31. Крупный рогатый скот играет по-крупному

Я В ЖИЗНИ НЕ БОЯЛСЯ никаких плавсредств. Пока не увидел Харальдову посудину.
На носу было намалёвано: «ЕСЛИ ЖИЗНЬ НЕ МИЛА. МОРСКИЕ ПРОГУЛКИ С ХАРАЛЬДОМ». Многовато букв для двадцатифутовой прогулочной лодки. Вся палуба была завалена канатами, вёдрами и рыболовными снастями. Вдоль бортов, как рождественские украшения, висели сети и поплавки. Корпус когда-то был зелёным, но теперь выцвел до оттенка изрядно пожёванной мятной жвачки.
На причале стоял и сам Харальд в заляпанном комбинезоне и такой изгвазданной футболке, что я со своими «Уигглз» рядом с ним смотрелся просто как хипстер. Харальд обладал комплекцией борца сумо, и руки у него были толщиной с крутящиеся шомпола с мясом в «Фалафельной Фадлана». (Да, если что, я всё ещё думал о еде.)
Самый сюр – это его волосы. Космы, борода, даже волосатые предплечья – всё отливало голубоватой белизной, как будто ему пришлось заночевать на улице и его прихватило морозцем.
Когда мы приблизились, он поднял глаза от каната, который сворачивал:
– Ишь ты! Гном, эльф и двое людей приходят ко мне на причал. Звучит как начало анекдота.
– Надеюсь, что нет, – возразил я. – Мы хотим нанять твою лодку для экскурсии с рыбалкой. И нам нужна особая наживка.
Харальд фыркнул:
– Все четверо – на одну рыбалку? Это вряд ли.
– Нас послал Хозяин.
Харальд насупил брови, и ему на щёки просыпался лёгкий снежок:
– Хозяин, говоришь? Чего ему понадобилось от вашего брата?
Сэм выступила вперёд:
– Тебя это не касается. – Из кармана бушлата она вытянула большую монету и бросила её Харальду. – Один червонец сейчас. Ещё пять – когда дело будет сделано. Так возьмёшь нас на борт или нет?
Я наклонился к Сэм:
– Что ещё за червонцы такие?
– Валюта Асгарда и Вальгаллы, – пояснила она. – Имеет хождение в других мирах.
Харальд обнюхал монету. Золото блестело так ярко, что казалось, монета горит в огне.
– В тебе есть великанья кровь, а, девочка? Я по глазам вижу.
– Это тоже тебя не касается.
– Хмм. Плата достойная, однако лодка моя мала. Максимум два пассажира. Я возьму тебя и человечьего мальчишку. А эльф с гномом пускай проваливают.
Блитцен хрустнул костяшками в кожаных перчатках:
– Слушай ты, Снежок…
– РРР! Не смей звать инеистого великана Снежком! Мы этого не любим. К тому же поглядеть на тебя, гном, – так ты уже наполовину каменный. Мне лишний балласт ни к чему. А что до эльфов, то они создания светлые, воздушные. Нечего им делать на борту. Двое пассажиров, и точка. Упрашивать не стану.
Я посмотрел на своих друзей:
– Ребята, давайте-ка отойдём в сторонку. – Я увёл их по причалу, чтобы Харальд не мог нас слышать. – Этот тип – инеистый великан?
Хэртстоун показал мне: «Ледяные волосы. Урод. Большой. Да».
– Разве? Он здоровый, конечно, но уж никак не великан.
По лицу Сэм я заподозрил, что она не самый терпеливый репетитор.
– Магнус, великаны совсем необязательно громадные. Некоторые – да. Некоторые вырастают до огромных размеров, если им это надо. Но вообще великаны разные, даже более разные, чем люди. И многие великаны с виду как люди. А кто-то из них умеет принимать облик орла, голубя или ещё кого-нибудь.
– Но что инеистый великан делает на бостонском причале? И можем ли мы ему доверять?
– Первый вопрос, – ответил Блитцен. – Инеистые великаны повсюду, особенно на севере Мидгарда. А по поводу доверять – нет, не можем. Он запросто утащит вас в Ётунхейм и бросит в темницу. Или сделает из вас наживку. Ты должен настоять, чтобы мы с Хэртом отправились с вами.
Хэрт постучал Блитца по плечу.
«Великан прав, – показал он знаками. – Я тебе говорил: слишком много дневного света. Ты обращаешься в камень. Упрямый и споришь».
– Да нет, я в порядке.
Хэрт огляделся и, подобрав на причале жестяное ведро, треснул им Блитца по голове. Гном даже глазом не моргнул, а ведро расплющилось, приняв форму его черепа.
– Ладно, – сдался Блитц. – Может, я и окаменел самую малость, и всё же…
– Спрячься от солнца, – велел я ему. – Мы справимся. Хэрт, найдёшь ему какое-нибудь укрытие – в метро или ещё где-то?
Хэрт кивнул и прожестикулировал: «Мы пока разузнаем побольше о Фенрире и его путах. Встретимся вечером. У библиотеки?»
– Договорились, – кивнул я. – Сэм, идём порыбачим.
Мы вернулись к Харальду, который между тем свил из своего каната изящное лассо.
– По рукам, – объявил я. – Двое пассажиров. Мы хотим уйти как можно дальше от берега. И нам нужна особая наживка.
Харальд одарил меня кривой ухмылкой. Зубы у него были как из той лохматой коричневой верёвки, которую он скручивал.
– Это уж непременно, человечек. – Он указал на скользящую дверь в пакгаузе. – Забирайте свою наживку… Ежели унесёте.
Когда мы с Сэм открыли дверь, я чуть не вырубился от чудовищного смрада.
Сэм зажала нос:
– Глаз Одина, да так и на поле боя не воняет!
Внутри складского помещения разместилась впечатляющая коллекция мертвечины. С крюков свисали гниющие туши – самой миниатюрной из них была пятифутовая креветка. А самой большой – отрубленная бычья голова размером с автомобиль.
Я прикрыл нос рукавом. Не помогло. Ощущение было такое, как если бы кто-то взорвал гранату, начинённую тухлыми яйцами, ржавыми железяками и сырым луком, прямо у меня в носу.
– Дышать больно, – заметил я. – Как думаешь, какая из этих вкусняшек и есть та самая особая наживка?
Сэм обречённо махнула на бычью голову:
– Играть – так по-крупному.
– Кто бы сомневался. – Я заставил себя внимательно осмотреть бычью голову: изогнутые рога, вывалившийся из пасти розовый язык, похожий на шерстистый надувной матрас, окутанную морозным облаком белую шерсть и блестящие склизкие провалы ноздрей. – Как это бык ухитрился так вымахать?
– Скорее всего, он из Ётунхейма, – предположила Сэм. – Тамошний крупный рогатый скот очень… крупный.
– Кто бы мог подумать. Есть идеи, кого мы собираемся ловить?
– В морских глубинах водится множество чудовищ. Если только это не… – Тень пробежала по её лицу. – Ладно, не суть. Возможно, обычное морское чудовище.
– Обычное морское чудовище, – согласился я. – Почему бы и нет?
Меня подмывало взять креветку-монстра и убраться подобру-поздорову. Но чутьё подсказывало, что если мы хотим замутить нехилый переполох для привлечения морской богини, то креветкой тут не отделаешься.
– Значит, берём бычью голову, – решился я.
Сэм покачала в руке топор:
– Не уверена, что она влезет в Харальдову лодку, но…
Она метнула топор, перерубив цепь, на которой висел крюк. Бычья голова рухнула вниз, как огромная омерзительная пиньята. Топор прыгнул обратно в руку Сэм.
Мы вдвоём вцепились в крюк и поволокли бычью голову наружу. Раньше я бы такую поднять не сумел, даже с чьей-то помощью, но теперь силы эйнхерия пришлись очень кстати.
Умри в муках. Попади в Вальгаллу. И ты обретёшь чудесную способность таскать протухшие бычьи головы по причалам. Ура-а-а!
Возле лодки я что было сил потянул цепь. Голова сверзилась с причала и ухнула на палубу. Посудина чуть не опрокинулась, но каким-то чудом удержалась на плаву. Бычья голова заняла почти всю заднюю часть судёнышка. Язык свешивался через корму. Левый глаз закатился. Бык, по всей видимости, маялся морской болезнью.
Харальд поднялся с ведра для наживки, на котором сидел. Если он и был удивлён или раздосадован тем, что я приволок к нему на борт пятьсот фунтов коровьей дохлятины, то виду не подал.
– Да вы, я гляжу, не мелочитесь, – заметил Харальд. Он бросил взгляд на залив. Небо темнело. На воду сыпалась снежная крупа. – Ну что ж, в путь. Славный нынче денёк для рыбалки!

Глава 32. Годы за игровой приставкой прожиты не зря, или О пользе Bass Masters 2000

ДЕНЁК ДЛЯ РЫБАЛКИ ВЫДАЛСЯ отвратительный. Море бурлило и вспучивалось. Я бурлил и вспучивался вместе с ним, и несколько раз меня вывернуло за борт. Холод меня не беспокоил, но снег ледяными иголками истыкал всё лицо. Из-за качки ноги разъезжались, как на пружинах. Инеистый великан Харальд стоял у руля и горланил песню на каком-то гортанном языке – видимо, на ётунском.
Сэм, судя по всему, бурное море было нипочём. Она сидела на носу, облокотившись о планширь и вперив взгляд в серое месиво. Платок трепыхался вокруг её шеи точно водоросли.
– А что у тебя за платок? – поинтересовался я. – Иногда он у тебя на голове. Иногда нет.
Она нервно стиснула в пальцах зелёный шёлк.
– Это хиджаб. Я ношу его когда хочу или когда мне кажется, что надо. Например, когда я веду бабушку в мечеть по пятницам или…
– …или при встрече с Амиром?
– А я уже решила, что мы закрыли эту тему, – пробормотала Сэм себе под нос.
– Голубь сказал, Амир твой наречённый. То есть вы как бы… жених и невеста? Но сколько тебе лет? Шестнадцать?
– Магнус…
– Я это к тому, что если вдруг тебя силой принуждают к браку, то это какая-то фигня. Ты же валькирия. Ты должна уметь…
– Магнус, перестань. Пожалуйста.
Лодка рыскнула на волне, и нас обдало картечью из солёных брызг.
Самира вцепилась в планширь.
– Мои бабушка с дедушкой очень чтут традиции. Они выросли в Багдаде, но бежали в Америку от режима Саддама Хусейна.
– И что дальше?
– Они знают семейство Фадланов с незапамятных времён. Фадланы славные люди. Наша дальняя родня. Они успешные, добрые…
– Я в курсе. Абдель сущий ангел. Амир вроде тоже клёвый чувак. Но если ты не любишь парня, а тебя силком за него выдают…
– Тьфу, Магнус! Ничего ты не понял! Я влюбилась в Амира, когда мне было двенадцать!
Лодка поскрипывала, ныряя меж волн. Харальд всё так же распевал ётунскую версию «99 бутылок пива».
– А-а, – протянул я.
– И кстати, это не твоего ума дело, – добавила Самира.
– Нет. В смысле да.
– И к тому же, когда семья ищет подходящую партию, девушку тоже иногда спрашивают.
– Ладно.
– Я не понимала всего, пока была маленькая. Моя мама умерла, и бабушка с дедушкой взяли меня к себе, но… мама не была замужем, когда родилась я. Для бабушки с дедушкой это очень серьёзно.
– Ага. – Я решил не напоминать Сэм, что ко всему прочему её папочка – отец вселенского зла.
Но Сэм, кажется, прочитала мои мысли:
– Мама работала врачом. С Локи она встретилась в реанимации. Он был… Я даже не знаю… Он пытался воплотиться в человеческом обличье в Мидгарде и, видимо, потратил слишком много своей силы. В общем, он как-то разделился между мирами. И в Бостоне он объявился совсем слабый, беспомощный, умирающий.
– И твоя мама его вылечила?
Сэм стряхнула с запястья каплю солёной воды.
– В каком-то смысле. Она была с ним ласкова. Сидела рядом всё время. Локи, если хочет, бывает само очарование.
– Я знаю. – Тут я моргнул. – В книжках читал. А ты с ним встречалась?
Сэм метнула на меня мрачный взгляд:
– Я своего отца не признаю. Пускай он какой угодно харизматичный – всё равно он лжец, вор и убийца. Он посещал меня несколько раз. Ему же вечно надо перед всеми выделываться. Но я отказывалась с ним разговаривать, и он бесился.
– Ясно, – понимающе кивнул я. – Локи в шоке.
Сэм закатила глаза:
– Короче говоря, мама вырастила меня одна. Она была своевольная, традициям не подчинялась. А когда она умерла… Для диаспоры я была бракованным товаром, незаконнорождённой. Бабушке с дедушкой повезло, невероятно повезло, что Амир собирается на мне жениться. Потому что я так себе невеста. Я не богатая, не уважаемая, не…
– Да брось ты, – перебил я. – Ты умная. Ты стойкая. Ты валькирия от бога… В смысле от богов. И вообще ты в пиаре не нуждаешься. Тем более для брака по расчёту.
Ветер трепал вокруг её лица тёмные волосы. На них скапливались крупинки льда.
– То-то и оно, что с валькирийскими делами проблема, – вздохнула Сэм. – Моя семья… Мы как бы немного особенные. И у нас своя история со скандинавскими богами.
– Как это?
Она отмахнулась, словно говоря: «Долго объяснять».
– Если кто-нибудь проведает о моей второй жизни… Вряд ли мистер Фадлан согласится, чтобы его старший сын женился на девушке, которая подрабатывает сборщицей душ для языческих богов.
– А, ну если так, то конечно…
– Я из кожи вон лезу, придумывая отмазки.
– Например, репетиторство по математике.
– И простенький валькирийский гламур. Но благонравные мусульманские девушки не болтаются где попало в сомнительной компании.
– Сомнительная компания, значит. Ну спасибо.
Я так и представил себе: сидит Сэм на занятии по английскому. И тут у неё начинает вибрировать телефон. На экране вспыхивает: ОДИН. Сэм опрометью кидается в туалет, напяливает на себя прикид супервалькирии и вылетает в ближайшее окно.
– А когда тебя выгнали из Вальгаллы… э-э… то есть жалко, конечно… но тебе не пришло в голову, что это здорово? Типа шанс пожить нормальной жизнью.
– Нет. В том-то и проблема. Я хочу того и другого. Я хочу замуж за Амира, когда наступит время. Но ещё я всю свою жизнь мечтала летать.
– Летать на самолёте – или кружить в небесах на волшебном коне?
– И то и другое. Когда мне было шесть, я начала рисовать самолёты. Я хотела стать пилотом. Много ты видел в Америке женщин-пилотов арабского происхождения?
– Ты будешь первая, – признал я.
– Я всё это обожала. Спроси меня про самолёты что угодно – я тебе отвечу.
– Поэтому когда ты стала валькирией…
– Это была просто бомба. Когда мечта сбывается. Миг – и ты взлетаешь. К тому же я чувствовала, что делаю что-то важное. Я нахожу достойных отважных людей и приношу их в Вальгаллу. Ты даже не представляешь, как мне без этого тяжело. – В её голосе звучала горечь.
«Достойные отважные люди»… И меня она записала в достойные и отважные. После всех несчастий, которые я навлёк на её голову, мне очень хотелось её утешить. Сказать ей, что всё наладится. Что мы придумаем, как вернуть ей её двойную жизнь.
Хотя сейчас-то я не поручусь, что мы доживём до конца этой рыбалки.
Харальд взревел от штурвала:
– Насаживайте наживку, смертные! Уже подходим к рыбному месту!
Сэм покачала головой:
– Нет. Вези нас дальше.
Харальд нахмурился:
– Там опасно. Если дальше…
– Ты хочешь золота или нет?
Харальд запустил мотор, бормоча что-то на ётунском. Наверняка что-нибудь непечатное.
А я посмотрел на Сэм:
– Откуда ты знаешь, что нам дальше?
– Чувствую, – ответила она. – Это у меня от отца, наверное. Я всегда могу точно сказать, где скрываются самые большие монстры.
– Вот же радость.
Вглядываясь в сумрак, я размышлял о бездне Гиннунгагап, предвечном тумане меж льдом и пламенем. Судя по всему, мы направлялись прямым ходом именно туда. Море в любую минуту разверзнется, и нас поглотит небытие. Хорошо бы всё-таки нет. А то бабушка с дедушкой изведутся, если Сэм не объявится к ужину.
Лодку тряхнуло. Море помрачнело.
– Вот, – сказала Сэм. – Почувствовал? Мы перешли из Мидгарда в воды Ётунхейма.
– Но вон же Грейвз Лайт. – Я тыкал пальцем в гранитную башню, выступающую из тумана слева по курсу примерно в сотне ярдов от нас. – Мы не так далеко от гавани.
Сэм выбрала одну из великаньих удочек, которая вполне подошла бы и для прыжков с шестом:
– Миры лежат внахлёст, Магнус. Особенно тут, в районе Бостона. Иди за наживкой.
Я двинул на корму. Харальд при виде меня приглушил мотор.
– Здесь рыбачить опасно, – предупредил он. – К тому же сомневаюсь, что ты совладаешь с этой наживкой.
– Заткнись, Харальд, – огрызнулся я и, схватив цепь, поволок голову вперёд, едва не сшибив капитана за борт бычьим рогом.
Я доволок наживку до Сэм, и мы вместе исследовали мясной крюк, очень основательно вогнанный в череп.
– Сойдёт за рыболовный крючок, – решила Сэм. – Давай закрепим цепь.
Несколько минут мы увлечённо крепили цепь к леске, то есть к мотку стального плетёного троса весом сотни три фунтов.
Вдвоём с Сэм мы выкатили голову на нос и спихнули в воду. Голова медленно пошла ко дну. Бычий глаз, погружаясь в пучину, смотрел на меня с укором: зря ты так, приятель.
Притопал вразвалку Харальд, притащив с собой большое кресло. Он бухнул его четырьмя ножками в отверстия для якоря, а потом закрепил стальными тросами.
– На твоём месте, человек, – сказал он, – я бы пристегнулся.
Кресло с его кожаной упряжью больше всего походило на электрический стул. Но я послушно уселся и принялся возиться с ремнями, а Сэм любезно держала удочку.
– Почему именно я должен в нём сидеть? – спросил я.
– Это твоё обещание, – напомнила Сэм. – Ты поклялся честью.
– Провались оно. – Из великаньего комплекта снаряжения я извлёк несколько пар перчаток – всего на каких-то четыре размера больше, чем надо! – и натянул их.
Сэм вручила мне удилище и тоже надела перчатки.
У меня было смутное воспоминание о том, как мы с мамой смотрели «Челюсти». Мама сама настояла. Правда, она предупредила, что будет дико страшно. Но я большую часть времени скучал, глядя на всю эту тягомотину, или ржал над отстойной резиновой акулой.
– Пожалуйста, пусть я поймаю резиновую акулу, – пробормотал я.
Харальд заглушил мотор. Внезапно настала жутенькая тишина. Ветер стих. Снежные крупинки шуршали по палубе, как песок в песочных часах. Волны улеглись: море будто затаило дыхание.
Сэм стояла у планширя и потихоньку, по мере того как бычья голова уходила вглубь, травила трос. Наконец он ослаб.
– Дошла до дна? – спросил я.
Сэм прикусила губу:
– Не знаю. Я думаю…
Трос натянулся со звонким визгом, точно молотком ударили по пиле. Сэм выпустила его, чтобы её не катапультировало за борт. Удилище рванулось из рук, чуть не лишив меня пальцев, но я как-то исхитрился его удержать.
Кресло подо мной стонало. Кожаные ремни впились в ключицы. Шпангоуты надсадно скрипели, заклёпки выскакивали из пазов.
– Кровь Имира! – вскричал Харальд. – Да нас разнесёт в щепки!
– Ослабь леску! – Сэм схватила ведро и плеснула воды на кабель, который уже дымился от трения о борт.
Я стиснул зубы. Руки стали как ватные и не слушались. И только я решил, что всё, больше мне не сдюжить, как тянуть перестали. Трос напряжённо гудел, светясь лазерным пунктиром в сотне ярдов от правого борта.
– Что это? – спросил я. – Оно решило вздремнуть?
Харальд ругнулся:
– Не по нутру мне всё это. Морские чудовища так себя не ведут. Даже самый большой улов…
– Тяни, – скомандовала Сэм. – Живо!
Я потянул удилище на себя. Это было как армрестлинг с Терминатором. Удилище согнулось. Трос заскрипел. Сэм оттягивала трос от планширя, но даже с её помощью я не справлялся.
Плечи у меня затекли. Поясница разламывалась. Несмотря на холод, я весь взмок. И при этом меня трясло от какого-то азарта. Я словно вытягивал свой улов из подводной битвы.
Время от времени Сэм пыталась меня подбодрить, выкрикивая что-то наподобие: «Да нет же, идиот! Тяни!»
Наконец перед носом лодки обозначился тёмный овал диаметром полсотни футов. Море вскипало грязной пеной.
Харальду от штурвала было лучше видно, что там всплывает у нас под носом. Похоже, поэтому он и заверещал совершенно невеликаньим писклявым голосом:
– Режь леску!
– Нет, – твёрдо возразила Сэм. – Теперь поздно.
Харальд выхватил нож. Он швырнул его в трос, но Сэм отбила клинок топором.
– Прочь, великан! – взревела она.
– Нельзя, чтобы эта тварь всплыла! – заныл Харальд. – Это же…
– Да, я знаю!
Удочка начала выскальзывать у меня из рук.
– Помоги!
Сэм одним прыжком подскочила ко мне и ухватилась за удилище. Она вклинилась рядом со мной в кресло, но я был слишком измотан и испуган, чтобы конфузиться.
– Мы все можем умереть, – пробормотала Сэм. – Но Ран на это дело уж точно клюнет.
– Почему? – спросил я. – Что там за тварь?
Наш улов вынырнул на поверхность и открыл глаза.
– Познакомься, это мой старший братец, – ответила Сэм. – Мировой Змей.

Глава 33. Братец Сэм просыпается немного сердитым

КОГДА Я ГОВОРЮ, что змей открыл глаза, я имею в виду, что вспыхнули два зелёных прожектора, каждый размером с батут. Радужки змеиных глаз так слепили, что я испугался – а вдруг мне всю оставшуюся жизнь предстоит видеть мир в цвете лаймового желе.
Хорошие новости заключались в том, что «вся оставшаяся жизнь» – это явно было недолго.
Из-за гребня на голове и заострённой морды зверь больше смахивал не на змею, а на угря. Его шкура поблёскивала камуфляжными пятнами – зелёными, коричневыми, жёлтыми. (Прикиньте, я сижу тут как ни в чём не бывало и расписываю его в красках. А тогда-то в голове у меня была только одна мысль: «О-О-ОЙЙЙ! СПАСИТЕ!»)
Змей разинул пасть и зашипел – от смрадного выхлопа бычьей дохлятины и змеиного яда одежда на мне задымилась. Ополаскивателем для полости рта Ёрмунганд, видимо, пренебрегал, зато зубной нитью пользовался охотно. Его зубы сияли белыми рядами идеальных треугольников. А в розовую пасть запросто поместилась бы вся лодка Харальда. И ещё десяток лодок его ближайших друзей.
Мой мясной крюк засел в глубине пасти, как раз там, где у человека мягкое нёбо и болтается нёбный язычок. И змею, похоже, это не доставляло удовольствия.
Он мотал башкой туда-сюда, возя стальным тросом по зубам. Удочка в моих руках ходила ходуном. Лодку мотало из стороны в сторону, всё скрипело и отлетало, но мы каким-то чудом держались на плаву. И трос почему-то не рвался.
– Сэм! – позвал я тоненьким голосом. – А почему он нас до сих пор не сожрал?
Сэм прижалась ко мне так крепко, что я чувствовал её дрожь:
– Мне кажется, он нас изучает. Или даже пытается заговорить.
– А что он говорит?
Сэм сглотнула:
– Ну, к примеру: «Да как вы посмели?!»
Змей зашипел, выплёвывая комочки яда – они скворча падали на палубу.
У нас за спиной хныкал Харальд:
– Да бросьте же удочку, недоумки! Он нас всех утопит!
Я попытался смотреть змею в глаза:
– Привет, мистер Ёрмунганд. Можно звать вас мистер Ё? Слушайте, мне жаль, что мы вас побеспокоили, правда. Ничего личного. Мы просто использовали вас, чтобы привлечь кое-чьё внимание.
Мистеру Ё моё приветствие не понравилось. Он вскинул башку, воздвигся над нами как башня и обрушился обратно под нос лодки, пустив волну высотой футов сорок.
Мы с Сэм оказались в зоне поражения. Я вместо долгожданного обеда наглотался солёной воды. Мои лёгкие обнаружили, что дышать всем этим невозможно, а глаза словно прошли через хорошенькую автомойку. Но опять же – вот чудеса! – лодка не опрокинулась. Когда пена и бурление улеглись, выяснились три вещи: я всё ещё жив, я всё ещё держу в руках удилище и крюк всё ещё в пасти Мирового Змея. Монстр таращился на меня, всем своим видом говоря: «Как это ты до сих пор не сдох?!»
Краем глаза я видел, как на остров Грейвз обрушивается цунами, погребая под собой маяк. Я что, уже затопил Бостон?
Я вспомнил, почему Ёрмунганда прозвали Мировым Змеем. Вроде бы тело у него такое длинное, что он обвивает всю землю, лёжа на морском дне, как чудовищный телекоммуникационный кабель. И почти всё время он держит сам себя зубами за кончик хвоста. В области сосок я давно уже не эксперт, от своей отучился к двум годам. Но определённо змей решил, что бычья голова стоит перемен в его жизни.
И вот ведь ещё что: если Мировой Змей приходит в движение, то весь мир приходит в движение вместе с ним.
– И что теперь? – спросил я, ни к кому особенно не обращаясь.
– Магнус, – голос Сэм звучал довольно напряжённо, – ты, главное, не пугайся. Взгляни через правый борт.
Я-то думал, что после мистера Ё пугаться уже некого. Но тут в водовороте волн я увидел женщину.
По сравнению со змеем она была совсем дюймовочка – каких-то десять футов росту. Её тело выше пояса закрывала серебристая кольчуга, облепленная рачками. Наверное, когда-то женщина и была красавицей, но с годами её перламутровая кожа поблёкла, глаза цвета водорослей затянула катаракта, а в волнистых прядях наметилась седина – как больные колосья на пшеничном поле.
Ниже пояса дело обстояло вообще странно. Вокруг её талии, как пышные юбки танцовщицы, кружился водяной вихрь, увлекая за собой рыболовную сеть ярдов сто в диаметре. И в сети вертелся настоящий калейдоскоп: куски льда, дохлые рыбины, пластиковые мешки для мусора, автомобильные шины, тележки из супермаркета и прочий плавучий мусор в ассортименте. Когда женщина подплыла к нам, край её сети забулькал у нашего борта и заскрёб по змеиной шее.
– Кто осмелился прервать мой промысел?! – заговорила женщина глубоким баритоном.
Наш инеистый великан опять заверещал писклявым голосом. А я и не предполагал, что наш капитан – чемпион по писклявому верещанию. Харальд неуклюже подобрался к краю борта и швырнул в море горсть золотых монет. После чего повернулся к Сэм и заголосил:
– Скорее, девочка, где моя плата?! Отдай её Ран!
Сэм нахмурилась, но послушалась и кинула пять монет за борт.
Червонцы не потонули. Они, крутясь, втянулись в сеть и влились в мусорную карусель.
– О великая Ран! – заканючил Харальд. – Пожалуйста, не убивай меня! Вот, возьми мой якорь. Возьми этих людей! Можешь даже взять коробочку с завтраком!
– Молчать! – прикрикнула богиня.
Инеистый великан умудрился одновременно съёжиться, простереться ниц и попятиться.
– Я пойду вниз, – прохныкал он. – Помолюсь.
Ран пригляделась ко мне, словно прикидывая, сгожусь ли я на филе.
– Отпусти Ёрмунганда, смертный! Нынче мне Всемирный потоп будет некстати. – Мировой Змей согласно зашипел, и Ран напустилась на него: – А ты заткнись, мурена великовозрастная! Корячишься тут, всю воду мне взбаламутил! Из-за тебя на глубине ничего не видно. Сколько раз тебе говорить: не клюй на старую тухлую бычью голову! Тухлые бычьи головы в этих морях не водятся!
Мировой Змей капризно порыкивал, дёргая стальной трос, застрявший в пасти.
– О великая Ран, – начал я. – Я Магнус Чейз. А это Сэм аль Аббас. Мы здесь, чтобы договориться с вами. И заодно спросить… А вы что, сами трос перерезать не можете?
Изо рта Ран в прямом смысле слова повалил дым – это она разразилась потоком древнескандинавских ругательств. Теперь, когда богиня подплыла поближе, я рассмотрел в её сети кое-что поудивительнее мусора – чьи-то руки цеплялись за сеть, чьи-то призрачные бородатые лица разевали рты, будто силясь прорваться на поверхность.
– Недостойный эйнхерий, – сказала Ран, – тебе и так известно, что ты сотворил.
– Правда? – удивился я.
– Ты ванское отродье! Отпрыск Ньёрда? – Богиня принюхалась. – Нет, дух слабоват. Вероятно, внук.
У Сэм округлились глаза:
– Точно! Магнус, ты сын Фрейра, сына Ньёрда – бога кораблей, моряков и рыбаков. Вот почему наша лодка не опрокинулась. Вот почему ты сумел поймать змея! – Сэм быстро взглянула на Ран. – Эммм… Естественно, мы это знали с самого начала.
– Мировой Змей, однажды призванный из пучины, не просто висит у тебя на крючке, – огрызнулась Ран. – Он связан с тобой судьбами. Только в твоей власти – отпустить его на волю, чтобы он и дальше покоился в полудрёме, либо разбудить его окончательно и позволить ему уничтожить мир. Решай, да поживее!
Где-то в недрах моего сознания проклюнулся слабенький росток – остаток моего мужества. Я присмотрелся к Мировому Змею повнимательнее и заметил, что его слепящие зелёные гляделки подёрнуты прозрачной пеленой – третьим веком.
– Значит, он только частично проснулся?
– Если бы он проснулся полностью, всё Восточное побережье США уже было бы под водой.
– Вон оно что. – Я с трудом подавил желание выбросить проклятую удочку, сорвать с себя кожаные ремни безопасности и помчаться по палубе, вереща, как крошка Харальд.
– Я отпущу его, – заверил я. – Но сперва, великая Ран, пообещайте, что вы договоритесь с нами честь по чести. Мы хотим совершить обмен.
– Обмен? С вами? – Юбки Ран закружились быстрее. Куски льда и пластиковый мусор постукивали друг о дружку в хороводе хлама. – По справедливости, Магнус Чейз, ты принадлежишь мне. Ты утонул. Души утопленников – мои.
– В действительности, – уточнила Сэм, – он пал в битве, поэтому он принадлежит Одину.
– Это технические детали! – рявкнула Ран.
Лица в сети Ран беззвучно молили о помощи. Сэм ведь говорила мне: «Есть загробные местечки куда хуже Вальгаллы». Я вообразил себя барахтающимся в серебристой паутине и мысленно поблагодарил свою валькирию.
– Ну хорошо, – сказал я. – Полагаю, я мог бы разбудить мистера Ё. У меня как раз сегодня свободный вечерок.
– Нет! – прошипела Ран. – Ты хоть представляешь, как непросто промышлять, если Ёрмунганд ворочается?! Отпусти его!
– А вы обещаете договориться с нами честь по чести?
– Да. Будь по-вашему. Я не в настроении сегодня начинать Рагнарёк.
– Скажите «Клянусь честью…» и всё такое.
– Я богиня! Не пристало мне клясться честью!
Я покосился на Сэм, но та пожала плечами. Она вручила мне свой топор, и я перерубил трос.
Ёрмунганд нырнул между волнами и погрузился на дно, прощально полыхнув на меня глазами сквозь зелёное облако яда. Кажется, он хотел сказать: «НУ, СМЕРТНЫЙ, ПОГОДИ У МЕНЯ!»
Юбки Ран вихрились со скоростью тропического урагана.
– Что ж, эйнхерий. Я обещала договор честь по чести. Чего ты хочешь?
– Меч Лета, – ответил я. – Я держал его в руках, когда упал в реку Чарльз.
Глаза Ран заблестели:
– О да. Я могу отдать тебе меч. Но взамен я попрошу у тебя нечто ценное. Пожалуй, я бы взяла… твою душу.

Глава 34. Я спасаю меч от продажи через Интернет

– ПОЖАЛУЙ, Я БЫ ЕЁ НЕ ОТДАЛ, – ответил я.
Ран забурчала, как страдающий изжогой кит:
– Ты, внук этого прилипалы, Ньёрда, явился сюда с предложением обмена, растревожил Мирового Змея, помешал моему промыслу – и после этого ты смеешь отказываться от разумного предложения?! Меч Лета – ценнейший артефакт в моей сети за целую вечность. Твоя душа – слишком низкая цена за него!
– Владычица Ран. – Сэм соскользнула с кресла и забрала у меня топор. – Магнуса уже призвал к себе Один. Магнус эйнхерий. И этого никак не изменить.
– К тому же, – встрял я, – вам моя душа вовсе ни к чему. Так себе душонка, никчёмная. Я ею почти и не пользовался. Не факт, что она вообще работает.
Водяные юбки богини кружились. Пленённые души тщетно цеплялись за волны, пытаясь выбраться. Пластиковые пакеты лопались, как пузырьки на обёрточной плёнке. Дохлая рыба воняла так, что я почти с нежностью воспоминал бычью голову.
– Тогда что вы мне предложите? – спросила Ран. – Что сравнится по цене с этим мечом?
«А ведь хороший вопрос», – подумал я.
Я изучал содержимое сети, и в моей голове зрела мысль.
– Вы сказали, что занимаетесь промыслом, – напомнил я. – А что промышляете?
Лицо богини смягчилось. Её глаза заблестели зеленее и ещё более жадно:
– Разное. Монеты. Смятённые души. Утраченные ценности всех видов. Я, к примеру, заприметила шикарную запчасть от «Шевроле Малибу» – колпак для диска, влёгкую ушёл бы за сорок долларов. А он просто лежал никому не нужный на дне гавани. Но теперь, – Ран всплеснула руками, – его нет.
– Вы собираете всякую всячину. То есть, – поспешно поправился я, – разные удивительные сокровища.
Сэм, прищурившись, смерила меня неодобрительным взглядом, очевидно, решив, что я сбрендил. Но я как раз начал нащупывать, что для Ран важнее всего. Её пунктик.
Богиня простёрла руки к горизонту:
– Вы слышали о тихоокеанском мусорном пятне?
– Я слышала, владычица Ран, – быстро сказала Сэм. – Скопище плавучего мусора в Тихом океане. Размером с Техас. Звучит кошмарно.
– Оно восхитительно, – нежно пропела богиня. – Увидев его впервые, я была потрясена! А моя коллекция посрамлена! Долгие века все кораблекрушения в северных морях приносили мне добычу. Все, канувшее в пучину, попадало ко мне. Но узрев чудеса мусорного пятна, я поняла, сколь тщетны все мои потуги. С тех самых пор я неустанно промышляю на морском дне в поисках новинок для моей коллекции. Я бы не нашла твой меч, не будь я такой стремительной!
Я понимающе кивал. Теперь эта скандинавская богиня прекрасно встраивалась в картину мира Магнуса Чейза. Ран была типичной мешочницей. А подходы к мешочницам я знал.
Я перегнулся через борт и принялся рассматривать сокровища Ран. На островке пенопласта покачивалась серебряная ложка. Велосипедное колесо, бешено вращаясь, разнесло призрачную голову какой-то смятённой души.
– Владычица Ран, – заговорил я, – ваш супруг Эгир, он же морской владыка, верно? И у вас с ним золотой чертог на дне океана.
Богиня помрачнела:
– К чему ты клонишь?
– Да просто… А как муж относится к вашей коллекции?
– Эгир! – презрительно фыркнула Ран. – Великий зачинатель морских бурь! В последнее время голова у него забита только мёдом и тем, как его варить. Он всегда увлекался крафтовым мёдом, но сейчас совсем помешался. Торчит с утра до ночи в своей пивной лавке или развлекается с приятелями пивными турами. Про его манеру одеваться я вообще молчу: эта его фланелевая рубашка, подвёрнутые джинсы скинни, очки… А бороду как стрижёт! Одно слово – хипстер. И всё время твердит о мини-пивоварне. Какое мини! У него котёл диаметром с милю!
– Верно, – поддакнул я. – Должно быть, это неприятно. Он не понимает ценности ваших сокровищ.
– У него своя жизнь, – вздохнула Ран. – У меня своя.
Сэм озадаченно хлопала глазами. Но для меня всё складывалось в целостную картинку. Я знал одну мешочницу из Чарльзтауна: муж оставил ей особняк стоимостью шесть миллионов на Бикон-Хилл. Но сидеть дома в одиночестве ей было невыносимо, и она всё время грустила. И поэтому начала бродяжничать. Возила с собой тележку из супермаркета, доверху набитую пластиковыми фигурками для садовых лужаек и алюминиевыми банками. И чувствовала себя совершенно счастливой.
Ран нахмурилась:
– Так о чём мы говорили?
– О Мече Лета, – напомнил я. – И о том, что я могу предложить взамен.
– Да!
– Так вот, я предлагаю следующее, – продолжал я. – Вы мне меч, а я позволю вам сохранить вашу коллекцию!
По сети поползла изморозь. Голос Ран зазвучал устрашающе:
– Так ты угрожаешь отнять мои сокровища?!
– Нет-нет. Я бы никогда так не поступил. Я понимаю, насколько ценна…
– …вот эта садовая вертушка в виде подсолнуха? Да, таких больше не производят! А цена ей не меньше десятки!
– Конечно. Но если вы не отдадите мне Меч Лета, за ним явится Сурт в компании приспешников, огненных великанов. И уж они-то не выкажут вам такого почтения.
– Сыны Муспелля не сумеют причинить мне вреда, – осклабилась Ран. – Мои владения несут им погибель.
– Но у Сурта множество союзников, – включилась Сэм, подхватив мою мысль. – И они примутся досаждать вам, запугивать, отнимать… сокровища. Они пойдут на все, лишь бы завладеть мечом. И как только меч будет у них, они начнут Рагнарёк. И тогда промыслу конец. Океан вскипит. Коллекция будет уничтожена.
– Нет! – взвизгнула богиня.
– Да, – сказал я. – Но если вы отдадите нам меч, у Сурта не будет причин тревожить вас. А мы убережём Меч Лета.
Ран мрачно разглядывала блестящий мусор, болтающийся в сети.
– И каким же образом, сын Фрейра, вы собираетесь его уберечь лучше, чем это сделала бы я? Ты не можешь возвратить меч отцу. Фрейр отказался от права на меч, вручив его в дар Скирниру.
В миллионный раз мне захотелось повстречаться наконец с моим беззаботным летне-божественным папочкой и как следует ему врезать. Кто его заставлял отдавать оружие? Любовь? По-моему, богам положено быть малость поумнее. Хотя… Вон Ран собирает старые запчасти, а Эгир – фанат крафтового мёдоварения.
– Я буду сам им сражаться, – заявил я. – Или отдам на хранение в Вальгаллу.
– Иными словами, вы сами не знаете. – Богиня подняла русалочьи брови и обратилась к Сэм: – А ты, дочь Локи, почему ты на стороне богов Асгарда? Твоему отцу с ними не по пути.
– Я не мой отец, – отрезала Сэм. – Я… я была валькирией.
– Ах да. Девочка, мечтающая летать. Но таны Вальгаллы изгнали тебя. Отчего ты так стараешься вернуть их благосклонность? Летать ты можешь и без них. Ты прекрасно знаешь, что в крови твоего отца…
– Отдайте нам меч, владычица Ран, – сурово отчеканила Сэм. – Это единственный способ отсрочить Рагнарёк.
Богиня невесело улыбнулась:
– Вот ты и заговорила как Локи. Он мастер убеждать: сначала польстит, потом запугает. Однажды он уговорил меня одолжить ему сеть! Немало бед случилось от этого. Локи вызнал секрет плетения сетей. За ним следом – боги, а потом и люди. Теперь у каждого имеется сеть. Моё изобретение, между прочим! Так что с тех пор я учёная. Лучше я придержу меч и как-нибудь сама разберусь с Суртом.
Я отстегнулся от рыболовного кресла, встал на самом краю носа и решительно вперился в морскую богиню. Вымогать у мешочниц – не по моей части, но надо, чтобы Ран восприняла меня всерьёз. Я поднял висящую на ремне цепочку. Серебристые звенья поблёскивали в гаснущем предвечернем свете.
– Эта цепь – тоже меч, – сказал я. – Аутентичный клинок из Вальгаллы. Много таких у вас в коллекции?
Ран хищно потянулась вперёд, но опомнилась:
– Да… я вижу меч сквозь гламур. Но с чего бы мне менять…
– Новый меч в обмен на старый, – щедро предложил я. – Этот клинок ярче сверкает, в битве использовался всего один раз. Продадите за двадцать баксов с полпинка. А Меч Лета – товар подержанный, задорого не уйдёт.
– Ммм, это так, но…
– Есть другой вариант, – добавил я. – Я забираю Меч Лета, и дело с концом. Он принадлежит мне.
Ран зарычала. Её пальцы заострились и зазубрились, став словно акулья челюсть:
– Ты дерзаешь угрожать мне, смертный?!
– Я вам говорю правду, вот и всё. – Я изо всех сил старался сохранять невозмутимость. – Я чувствую меч в вашей сети. – Абсолютное враньё. – Я уже извлекал его из глубин. Я могу сделать это снова. Меч – самое острое оружие во всех Девяти мирах. Вы серьёзно хотите, чтобы он разрубил вашу сеть, разбросал барахло и освободил пленённые души? А если они вырвутся на свободу – как думаете, за кого они будут: за вас или за нас?
Её взгляд растерянно блуждал:
– Ты не посмеешь.
– Итак, меняю меч на меч, – заключил я. – И яблочко Идунн ещё прибавьте. Компенсация морального ущерба.
– О яблоке разговора не было! – прошипела Ран.
– Да что вам стоит – всего-то одно яблоко бессмертия, – сказал я. – Я же знаю, у вас лишние завалялись. Вернее, закрутились. И тогда мы уйдём с миром. Мы остановим Рагнарёк и оставим вас промышлять и дальше. В противном случае… – я пожал плечами, – вам суждено изведать, на что способен сын Фрейра, вооружённый отцовским мечом.
Я был на сто процентов уверен, что богиня просто расхохочется мне в лицо, перевернёт лодку и пополнит свою коллекцию нашими утопшими душами. Но я сверлил её взглядом, словно мне было нечего терять.
Я успел сосчитать до двадцати – капля холодного пота за это время скатилась по моей шее и застыла на вороте.
Наконец Ран рыкнула:
– Договорились. – Она взмахнула рукой.
Меч Лета выпрыгнул из воды и устроился в моей ладони, тут же загудев, пробуждая каждый нерв моего тела.
Я кинул за борт цепочку:
– А теперь яблоко.
Фрукт пулей вылетел из сети. Хорошо, что у Сэм отличные рефлексы, а то яблоко бессмертия засветило бы ей прямо между глаз. С виду яблоко оказалось невзрачненьким – сморщенное такое, вроде бы сорта «гольден». Но Сэм держала его опасливо, словно радиоактивное, а потом спрятала в карман бушлата.
– Теперь уходите прочь, как обещали, – приказала Ран. – Но запомни, сын Фрейра: твоё нынешнее нахальство дорого тебе обойдётся. Отныне вы нажили себе врага в лице Ран. Мой муж Эгир, властитель волн, тоже узнает об этом, если мне удастся оторвать его от мёдоварения. Не советую тебе затевать морские походы. В следующий раз родство с Ньёрдом не спасёт тебя. Окажешься опять в моих водах – и я своими руками уволоку твою душу на дно.
– Что ж, – пожал плечами я, – буду ждать с превеликим нетерпением.
Ран развернулась. Её фигура расплылась, превратилась в облачную воронку, а сеть намоталась на неё, как спагетти на вилку. Богиня ушла на глубину и пропала из виду.
Сэм всю передёрнуло.
– Интересное кино, – проговорила она.
За нашей спиной скрипнул трап. Из люка показалась голова Харальда.
– Кино, значит? – язвительно повторил он. – Интересное, да?
Он выкарабкался наверх и окинул нас неласковым взглядом – кулаки сжаты, с льдисто-голубоватой бороды капает.
– Сперва вам взбрело на ум ловить Мирового Змея. Потом – препираться с Ран! Знай я заранее – ноги бы вашей на борту не было, и плевал я на Хозяина! Мне в этом океане жить! По-хорошему, надо бы вас в море кинуть, да и…
– Плачу вдвое больше, – перебила Сэм. – Десять червонцев. Только доставь нас обратно в гавань.
Харальд моргнул:
– Ладно. – И направился к штурвалу.
А я рассматривал Меч Лета. Вот он у меня, но что с ним делать? Сталь сама по себе излучала свет. Руны на клинке сияли серебром. От меча исходило тепло – воздух вокруг нагрелся, наледь на планшире растаяла, а меня наполнила та безмятежная сила, которая приходила ко мне во время исцелений. Вроде я не оружие сжимал, а ручку двери, ведущей в другое время. И в том времени мы с мамой шагали по Синим холмам, а солнце согревало моё лицо.
Сэм протянула ко мне руку. Она всё ещё не сняла здоровенную кожаную перчатку и этой самой перчаткой стёрла слезу с моей щеки.
Оказывается, я плакал. А я и не понял.
– Извини, – сказал я прерывающимся голосом.
Сэм сочувственно смотрела на меня:
– А ты правда мог бы вытянуть меч из сети Ран?
– Не знаю.
– Ну, тогда ты просто псих. Но я впечатлилась.
Я опустил клинок. Он всё гудел, как будто пытался мне что-то сказать.
– А что такое говорила Ран? – спросил я. – Насчёт того, что ты можешь летать, даже если ты не валькририя. Что-то в отцовской крови?
Лицо у Сэм словно сомкнулось – быстрее, чем сеть Ран:
– Да неважно.
– Точно неважно?
Сэм повесила топор на пояс. Смотрела она при этом куда угодно, но не на меня.
– Так же точно, как и твоё вытягивание меча.
Подвесной мотор на корме взревел. Лодка начала разворачиваться.
– Постою-ка я у штурвала с Харальдом, – сказала Сэм. Ей явно хотелось оказаться подальше от меня. – А то ещё увезёт нас вместо Бостона в Ётунхейм.

Глава 35. Не возлагай фекалий своих на голову Искусства

ВРУЧИВ МНЕ СЛЕГКА ПОМЯТОЕ ЯБЛОКО бессмертия, Сэм умчалась. Она бы и хотела остаться, но боялась, что бабушка и дедушка прибьют её, если она опоздает ещё хоть на минуту. Мы договорились встретиться на следующий день в Общественном саду.
Я побрёл к Копли-сквер. Решив, что разгуливать по улицам со здоровенным сверкающим мечом несколько самонадеянно, я обратился к своему оружию с просьбой (и это вовсе не означает, что я спятил).
– Ты не мог бы как-то так загламуриться, чтобы казаться чем-нибудь маленьким? – спросил я. – Только не цепочкой, они вышли из моды ещё в девяностые.
Меч не ответил (что неудивительно), но мне представилось, как он прогудел нечто вроде «Ну и чем же, например?».
– Ну, не знаю… Чем-нибудь маленьким и безобидным. Может, авторучкой?
Меч запульсировал у меня в руке, будто смеялся. Мне почудилось, что он заявил: «Меч-авторучка! В жизни не слышал ничего глупее!»
– Есть предложения получше? – спросил я.
Меч стал уменьшаться. Он делался всё меньше и меньше, и наконец у меня в руке оказался рунный камень на золотой цепочке. Камень был маленький и белый с чёрным символом:

– Руна Фрейра, – узнал я. – Что ж, я не особый любитель украшений, но сойдёт.
Я застегнул цепь на шее. Оказалось, что камень-кулон крепится к ней будто магнитным замком, и его легко можно снять – достаточно просто потянуть. И стоит мне его снять, как он превращается в меч. А если надо, чтобы он снова стал кулоном, достаточно это представить – и меч уменьшится, превратится в камешек, и можно вешать его на шею.
– Круто, – признал я.
Возможно, меч и правда откликнулся на мою просьбу. А может быть, я каким-то образом сам сотворил этот гламур. А ещё может быть, мне это только померещилось и на самом деле я топаю по улице со здоровенным мечом на шее.
Люди на улицах не обращали особого внимания на моё новое украшеньице. А если бы обратили – подумали бы, что на нём красуется буква «г», означающая… ну, явно не «герой».
К тому времени когда я дошёл до Копли-сквер, совсем стемнело.
Не обнаружив там никаких признаков Блитцена или Хэртстоуна, я встревожился. Библиотека уже закрылась. Возможно, Хозяин рассчитывал встретиться со мной на крыше, но мне что-то не хотелось карабкаться по стене библиотеки.
День выдался долгий. Несмотря на всю суперсилу эйнхерия, я устал как собака и меня трясло от голода. Если Хозяин хочет яблоко – пусть поторопится. А то я сам его съем.
Я сел на каменные ступени, ведущие ко входу в библиотеку. Они раскачивались подо мной, будто я всё ещё плыл в лодке Харальда. Слева и справа развалились на тронах бронзовые статуи. Я знал, что одна из них символизирует Искусство, а другая Науку, но, по-моему, обе больше смахивали на Большую Перемену (между рисованием и биологией, например – чем не искусство и наука?). Головы их были повязаны бронзовыми платками. Статуи сидели, сложив руки на подлокотниках своих тронов, и косились на меня, будто спрашивая: «Что, непростая неделька выдалась, да?»
В последний раз мне выпадала возможность побыть одному без необходимости спасать свою жизнь, ещё когда… Когда я зашёл в похоронное бюро? Побыть наедине со своим мёртвым телом – это считается побыть одному?
Должно быть, мои похороны уже состоялись. Мой гроб опустили в холодную землю. Дядя Рэндольф стоял, опираясь на трость и досадливо хмурясь. Дядя Фредерик – с растерянным и потрясённым видом, в этом своём нелепом наряде. А Аннабет… понятия не имею, что она чувствовала.
Она примчалась в Бостон, чтобы разыскать меня. И обнаружила, что я умер. А потом обнаружила, что я вполне живой, но ей всё равно пришлось пойти на похороны и никому не говорить, что она меня видела.
Я верил, что она сдержит обещание, и всё-таки мне было тревожно из-за нашей встречи. Точнее, из-за слов Аннабет: «Я могу тебе помочь. Я знаю место, где ты будешь в безопасности».
Я вытащил из кармана помятый флаер: «Пропал человек! Магнус Чейз, 16 лет. Звоните…» – и постарался запомнить телефон наизусть. Надо будет всё ей объяснить, но не теперь. И так уже из-за меня Хэртстоун получил по голове и отключился, Блитцен наполовину окаменел, а Сэм вышибли из валькирий. Не хочу втягивать в неприятности ещё кого-то.
Через семь дней Волк Фенрир освободится от пут – если верить норнам и если я этому не помешаю. Начнётся Рагнарёк. Сурт спалит в огне Девять миров. Я никогда не найду маму или не смогу отомстить за её смерть.
И ко всему прочему, всякий раз, стоило мне подумать о том, чтобы противостоять волку – тому самому Волку Фенриру, – как возникало непреодолимое желание залезть в старый спальник, сжаться в комочек, заткнуть уши и петь: «Ла-ла-ла, всё это происходит не со мной!»
Над головой промелькнула тень. Орёл, именующий себя Хозяином, приземлился на голову Искусства и тут же украсил её своим помётом.
– Чувак, – сказал я, – ты только что обгадил Искусство.
– Правда? – Он встопорщил хвост. – Ах да. Ну, думаю, барышне не привыкать. Вижу, ты вернулся с рыбалки живым.
– Удивлён? – спросил я.
– На самом деле – да. Моё яблоко у тебя?
Я достал яблоко из кармана и бросил ему. Орёл поймал его лапой и принялся есть:
– Вкуснятина!
За последнее время мне довелось повидать много странного, но орёл, уплетающий яблоко, сидя на обгаженном Искусстве, определённо угодил в первую двадцатку самых странных вещей.
– Ну, теперь-то ты скажешь, кто ты такой? – спросил я.
Хозяин рыгнул:
– Да, пожалуй, ты этого заслуживаешь. Открою тебе тайну: на самом деле я вовсе не орёл.
– С ума сойти. Ни за что бы не догадался.
Он отхватил ещё кусок яблока:
– Кроме того, большинство богов вряд ли проникнутся к тебе симпатией, узнав, что ты помогал мне.
– Чудесно, – заметил я. – Ран и Эгир уже точат на меня зуб.
– Ой, да какие они боги! Ни асы, ни ваны. Они, скорее, великанского рода, хотя, конечно, грань между богами и великанами всегда была размыта. За все эти годы наши кланы множество раз успели породниться…
– «Наши кланы». То есть…
Орёл стал расти. Тени сплетались вокруг него и прирастали к нему, как свежий снег к катящемуся снежному кому. И вот уже на коленях Искусства развалился огромный старик в сапогах с железными набойками, кожаных штанах и рубахе, расшитой орлиными перьями (которая, возможно, злостно нарушала закон об исчезающих видах). Волосы у него были седые, лицо обветренное и немолодое. На одной руке, выше запястья, красовался золотой браслет с гематитами – примерно такие же носили таны в Валгалле.
– Ты что, владыка чего-нибудь? – спросил я.
– На самом деле – конунг, то есть как бы царь. – Хозяин откусил от яблока ещё, и его волосы тут же потемнели, а часть морщин разгладилась. – Утгарда-Локи, к твоим услугам.
Я обхватил рукой кулон на шее:
– Локи – в смысле тот самый Локи?
Великанский конунг поморщился:
– Ты не представляешь, как я устал отвечать на этот вопрос. «Так ты и есть тот самый «знаменитый» Локи?» – Он изобразил пальцами кавычки вокруг слова «знаменитый». – Пфф! Да, меня назвали Локи, когда его ещё и в проекте не было! Весьма распространённое великанское имя. Как бы там ни было – нет, Магнус Чейз, я не родственник того знаменитого Локи. Я Утгарда-Локи, то есть Локи из дальних земель, повелитель горных великанов. И я уже много лет наблюдаю за тобой.
– Не ты один.
– Ну, ты намного интереснее, чем все эти недалёкие дети Тора, которые вечно бросают мне вызов. Из тебя выйдет отличный враг!
В ушах у меня зашумело:
– Так мы теперь враги?
– О, вот только не нужно доставать меч. Симпатичный кулончик, кстати. Однажды мы будем сражаться за противоборствующие армии. Тут уж ничего не поделаешь. Но пока мне нравится просто наблюдать. Надеюсь, ты научишься пользоваться мечом, прежде чем тебя убьют. Было бы забавно. Эту старую кошёлку с дымом, Сурта, давно следовало поставить на место.
– Что ж, рад, что сумел тебя позабавить.
Великан закинул остатки яблока в пасть и проглотил не жуя. Теперь он выглядел лет на двадцать пять: волосы цвета воронова крыла, на красивом худом лице ни морщинки.
– Кстати, о Сурте, – сказал он. – Повелитель огненных великанов нипочём не позволит тебе владеть этим мечом. Где-то… к утру, пожалуй, он поймёт, что ты нашёл его.
Мои пальцы на кулоне разжались, руки вдруг сделались тяжёлыми и неповоротливыми.
– Я проткнул Сурта насквозь, отсек ему нос и сбросил в ледяную реку. Неужели это даже его не задержит?
– О, задержит! Сейчас он всего лишь клокочущий от ярости безносый огненный шар у себя в Муспельхейме. Ему придётся собрать всю свою мощь, чтобы в полнолуние воплотиться снова.
– И попытаться освободить волка.
Возможно, не стоило откровенничать с великаном, который сам заявил, что мы враги, но что-то подсказывало мне, что Утгарда-Локи и так в курсе.
Великан кивнул:
– Никто с таким нетерпением не ждёт Рагнарёк, как Сурт. Он знает, что ему предстоит спалить в огне все Девять миров, и предвкушает это с начала времён. Меня вот вполне устраивает Вселенная, как она есть. Я развлекаюсь. Но огненные великаны… их не переубедить. Им лишь бы жечь, жечь и жечь. Как бы там ни было, хорошая новость заключается в том, что сам Сурт не сможет явиться и убить тебя до полнолуния. Он слишком слаб для этого. Плохая новость – у него полно приспешников.
– Ненавижу приспешников.
– И на тебя охотится не только Сурт. Твои бывшие соратники из Вальгаллы тоже искали тебя. Им не нравится, что ты ушёл без разрешения.
Я вспомнил капитана Гуниллу и её перевязь с молотками. Представил, как один из этих молотков, вращаясь, летит мне в лицо.
– Ну, просто супер.
– На твоём месте, Магнус, я бы постарался убраться из Мидгарда до рассвета. Это собьёт погоню со следа, по крайней мере на время.
– Покинуть землю. Что может быть проще…
– Всегда знал, что ты смекалистый. – Утгарда-Локи соскользнул с колен статуи. Стоя, он оказался в добрых двенадцать футов ростом. – Мы ещё встретимся, Магнус Чейз. Однажды тебе понадобится услуга, оказать которую сможет только Утгарда-Локи. А сейчас… с тобой хотят поговорить друзья. Счастливо оставаться!
Тени закружились вокруг него вихрем, и Утгарда-Локи исчез. Там, где он только что был, появились Блитцен и Хэртстоун.
Хэрт, увидев меня, отпрыгнул, как испуганный кот. Блитцен выронил свою спортивную сумку:
– Рог Хеймдалля, малыш! Откуда ты взялся?!
– Откуда я… Да я торчу тут уже почти час! Вот только что разговаривал с великаном!
Хэртстоун подкрался ко мне и потыкал пальцем, чтобы убедиться, что я настоящий.
«Мы тут уже несколько часов, – сообщил он жестами. – Ждём тебя. Говорили с великаном. Ты просто возник».
У меня противно засосало под ложечкой:
– Может, нам стоит сравнить, кто что видел?
Я рассказал им, что произошло с тех пор, как мы расстались: о нашей встрече с мистером Ё и Мешочницей Ран («Мистер Ё и Мешочница Ран» – отличное название для рэп-дуэта), а потом и о разговоре с Утгарда-Локи.
– Да, плохо дело. – Блитцен погладил бородку. Он не стал намазываться кремом от загара и был в костюме-тройке цвета баклажана с розово-лиловой сорочкой и зелёной гвоздикой в петлице. – Великан рассказал нам примерно то же самое, только вот не представился.
«Сюрприз!» – показал жестом Хэртстоун, приставив указательные пальцы к глазам и разведя их (пальцы, не глаза) в стороны. С учётом обстоятельств я перевёл это как «Приехали!». «Утгарда-Локи, – показал он по буквам. – Самый могущественный волшебник Ётунхейма. Творит любые иллюзии».
– Нам ещё повезло, – сказал Блитцен. – Утгарда-Локи мог заставить нас увидеть или сделать что угодно. Шагнуть за край крыши, случайно убить друг друга или съесть стейк-тартар. На самом деле, – тут он зловеще прищурился, – возможно, мы и сейчас видим не то, что происходит на самом деле. Любой из нас может быть великаном. – И Блитцен ущипнул Хэртстоуна за руку.
«Ой!» – показал Хэрт. И наступил гному на ногу.
– Или не быть, – признал Блитцен. – Но всё равно хорошего мало. Магнус, ты дал яблоко бессмертия повелителю великанов.
– Ну и… что, собственно, теперь будет?
Блитц принялся теребить свою гвоздику:
– Честно говоря, сам толком не знаю. Никогда не понимал, как эти яблоки работают. Наверное, Утгарда-Локи стал не только моложе, но и сильнее. И готов поспорить: когда начнётся Рагнарёк, этот великан будет не на нашей стороне.
Хэртстоун сказал на языке жестов: «Жаль, я не знал, что это Утгарда-Локи. Я бы спросил его о магии».
Блитцен фыркнул:
– Ты о ней и так немало знаешь. Кроме того, вряд ли великан прямо так взял бы и всё тебе выложил. Ладно, сейчас вам обоим нужно поспать. Эльфы не могут долго обходиться без сна, когда нет солнца. А Магнус явно с ног валится.
Это точно. Я уже некоторое время видел двоих Блитценов и двоих Хэртстоунов, и магия иллюзий тут была явно ни при чём.
Мы разбили лагерь под дверью библиотеки, прямо как в старые добрые времена, только побогаче. Блитц достал из своей спортивной сумки три пуховых спальника, чистую одежду для меня и несколько сэндвичей, которые я проглотил так быстро, что даже не успел распробовать. Хэрт залез в спальник и тут же захрапел.
– Отдохни, – сказал мне Блитцен. – Я посторожу. А завтра навестим моих соплеменников.
– Мы отправимся в мир гномов? – Мысли у меня еле ворочались. – К тебе домой?
– Ко мне домой, – напряжённым голосом подтвердил Блитцен. – Мы с Хэртстоуном кое-что разузнали, и, похоже, нам не помешает побольше выяснить о путах Фенрира. А сделать это можно только в Нидавеллире. – Он пригляделся к цепочке у меня на шее. – Можно посмотреть на твой меч?
Я потянул за кулон и положил меч между нами. Клинок светился, отбрасывая в темноте на лицо Блитцена медные отсветы.
– Потрясающе… – пробормотал гном. – Костяная сталь или нечто даже более экзотическое.
– Костяная сталь… Ти Джей в Вальгалле что-то говорил о ней.
Блитцен, не касаясь клинка, благоговейно провёл над ним рукой.
– Чтобы получить сталь, в железо добавляют углерод. Большинство кузнецов-оружейников используют для этого уголь, но можно заменить его на кости. Кости врагов, чудовищ или предков.
– Ого…
Я уставился на меч, гадая, не скрываются ли в нём мои прапрапрадедушка и прапрапрабабушка.
– Если отковать его по всем правилам, – продолжал Блитцен, – оружие из костяной стали способно убивать сверхъестественных созданий, даже великанов и богов. Разумеется, для этого клинок надо закалить в крови, желательно в крови тех существ, которых он должен разить.
Сэндвичам у меня в желудке стало неспокойно.
– И что, этот меч так и сделан?
– Не могу сказать, – признался Блитцен. – Меч Фрейра ковали ваны, а я в их искусстве мало понимаю. Возможно, оно больше похоже на эльфийскую магию Хэрта.
Я упал духом. Я-то думал, что гномы здорово разбираются в производстве оружия, и в глубине души надеялся, что Блитцен раскроет какие-нибудь секреты моего меча. Я покосился на Хэрта, который по-прежнему мирно спал.
– Ты сказал, Хэрт много знает о магии. Только не думай, что я придираюсь… Просто я никогда не видел, чтобы он колдовал. Ну разве что двери открывал. А что ещё он умеет?
Блитц положил руку в ногах спальника Хэрта, словно пытался его защитить.
– Магия отбирает у него много сил. Ему приходится использовать её осторожно. А кроме того, его семья… – Он тяжело вздохнул. – Понимаешь, современные эльфы магию не одобряют. Родители здорово шпыняли его за попытки колдовать. И он до сих пор стесняется творить магию на глазах у других. Родители считали Хэрта сплошным разочарованием – ну знаешь, магия, да ещё и это… – Он показал на собственные уши.
Мне захотелось сказать что-нибудь нехорошее о родителях Хэрта на языке жестов:
– Он же не виноват, что родился глухим!
– Эльфы есть эльфы, – пожал плечами Блитцен. – Они ни в чём не терпят изъянов: ни в музыке, ни в живописи, ни во внешности. Ни в собственных детях.
Я хотел сказать, что это безобразие, что так нельзя… Но потом подумал о людях и решил, что мы не многим лучше.
– Поспи, малыш, – настойчиво сказал Блитцен. – Завтра будет трудный день. Чтобы не дать Фенриру освободиться, нам понадобится помощь одного гнома… И помощь эта обойдётся недёшево. Нам нужно, чтобы ты был полон сил завтра, когда мы прыгнем в Нидавеллир.
– Прыгнем? – переспросил я. – Это как?
Он посмотрел на меня с тревогой, как будто меня скоро снова придётся хоронить:
– Завтра тебе предстоит лазать по Мировому Древу.

Глава 36. Уть!

СОГЛАСЕН, Я ДУРАК. Я почему-то думал, что Мировое Древо – это дерево. А оно оказалось цепочкой бронзовых утят.
– Узри же, – провозгласил Блитцен, – перепутье всего мироздания!
Хэртстоун благоговейно преклонил колени.
Я покосился на Сэм, которая присоединилась к нам, отважно сбежав с лекции по физике. Она не смеялась.
– Н-да… – протянул я. – А я-то как раз хотел сказать, что эта скульптура называется «Дорогу утятам!».
– По-твоему, это совпадение? – напористо спросил Блитцен. – Девять миров – девять уточек. Ясно же, что это символизирует портал! Это место – перекрёсток всего сущего, центр Древа, тут можно просто перепрыгнуть с одной утки на другую, то есть из одного мира в другой.
– Ну, тебе виднее.
Я проходил мимо бронзовых утят миллион раз. И мне ни разу не пришло в голову, что они какое-то там средоточие. Детскую книжку про этих утят я не читал, но знал понаслышке, что там говорится о том, как мама-утка и её малыши переходили дорогу в Бостоне. Потому-то их скульптурное изображение и поставили в Общественном саду.
Летом детишки фотографировались верхом на миссис Уте, под Рождество на утят надевали маленькие красные колпачки с белой оторочкой. Но сейчас они стояли голенькие и одинокие, по шею в свежевыпавшем снегу.
Хэртстоун осторожно провёл руками над утятами, словно проверял, горячая ли плита. Потом посмотрел на Блитцена и покачал головой.
– Этого я и боялся, – сказал гном. – Мы с Хэртом уже слишком много путешествовали. Мы не сможем активировать утят. Магнус, нам нужна твоя помощь.
Я ждал, когда он скажет, что от меня требуется, но Блитцен просто стоял и смотрел на утят. Этим утром он испытывал новый головной убор – пробковый шлем, с которого до самых плеч свисала тёмная вуаль. Блитцен утверждал, что сам разработал эту ткань и она на девяносто восемь процентов защищает от солнечного света, позволяя нам видеть его лицо и не скрывая его шикарного наряда. На мой взгляд, из-за этой вуали он смахивал на пчеловода в трауре.
– Ладно, уговорил, – сказал я. – И как мне активировать утят?
Сэм внимательно оглядывала сад. Похоже, она не выспалась: веки припухшие, на руках волдыри и ссадины после нашей вчерашней рыбалки. Сегодня на ней было чёрное шерстяное пальто-бушлат, а в остальном – то же, что и вчера: зелёный хиджаб, боевой топор, щит, джинсы и зимние ботинки. Всё, что полагается бывшей валькирии, которая не отстаёт от моды.
– Не знаю, как ты собираешься это сделать, – сказала она, – но поторопись. Мне не нравится торчать в такой близости от врат Вальгаллы.
– Но я не умею! – возразил я. – Эй, ребята, это же вы у нас постоянно носитесь из мира в мир, разве нет?
Хэрт показал «Слишком часто».
– Малыш, – сказал Блитцен, – чем чаще путешествуешь между мирами, тем труднее даётся переход. Как будто в двигателе возникает перегрев, и приходится останавливаться, чтобы дать ему остыть. Кроме того, прыгать наобум из мира в мир – это одно. Выполнять квест – совсем другое. Мы ведь не знаем точно, куда надо попасть.
Я повернулся к Самире:
– А ты не поможешь?
– Пока я была валькирией, это было нетрудно. Но теперь… – Она покачала головой. – Ты сын Фрейра, бога роста и плодородия. Ты наверняка можешь сделать так, чтобы ветви Иггдрасиля сблизились и мы сумели перепрыгнуть с одной на другую. Кроме того, это же твой квест. У тебя больше всех шансов попасть туда, куда нужно. Просто сосредоточься на утятах. Найди для нас самый быстрый путь.
Возьмись она учить меня математике, я бы и то понял больше.
Чувствуя себя очень глупо, я встал на колени перед скульптурной композицией. Потрогал самого последнего утёнка в шеренге. По руке от пальцев к плечу разился холод. Лёд, туман и мрак – вот что я почувствовал. Какое-то очень суровое и неприветливое место.
– Это, – понял я, – кратчайший путь в Нифльхейм.
– Отлично, – сказал Блитцен. – Туда нам не надо.
Я потянулся к следующему утёнку, но тут раздался крик:
– МАГНУС ЧЕЙЗ!
В паре сотен ярдов от нас, на другой стороне Чарльз-стрит, стояла капитан Гунилла в сопровождении двух валькирий. Позади них выстроились в шеренгу эйнхерии. Их лиц с такого расстояния было не разглядеть, но среди них однозначно маячила здоровенная серая туша Икса-полутролля. Гунилла призвала моих товарищей по этажу на битву со мной!
У меня даже пальцы свело от злости. Вот бы сейчас нацепить Гуниллу на мясницкий крюк да пойти половить на неё рыбку! Я потянулся к кулону на шее…
– Магнус, нет, – сказала Самира. – Сосредоточься на утках. Нам надо перенестись в другой мир немедленно.
Валькирии, стоящие слева и справа от Гуниллы, вытащили из-за спины копья и заорали эйнхериям, чтобы те тоже взяли оружие на изготовку. Гунилла достала два из своих молотков и метнула в нас.
Один молоток Сэм отразила щитом, другой отбила топором так, что тот улетел в сторону и по самую рукоятку вонзился в растущую поблизости иву. Все три валькирии на другой стороне улицы взмыли в воздух.
– Трёх мне не одолеть, – предупредила Сэм. – Если мы не смоемся прямо сейчас, нас схватят.
Моя злость сменилась паникой. Я уставился на цепочку бронзовых утят, но сосредоточиться уже не получалось.
– Я… мне нужно больше времени.
– Его нет! – Самира отразила ещё один молоток. Удар был таким мощным, что её щит треснул вдоль.
– Хэрт, – Блитцен ткнул эльфа локтем. – Пора.
Хэртстоун нахмурился, сурово опустив уголки губ. Запустив руку в кисет, он достал оттуда рунный камень, взял его в ладони как птичку и что-то беззвучно ему нашептал. А потом подбросил плашку в воздух.
Она взорвалась у нас над головами, и в воздухе повисла сверкающая золотая руна:

Расстояние между нами и Гуниллой с её войском словно растянулось. Валькирии летели к нам на полной скорости, мои товарищи-эйнхерии, обнажив оружие, бежали за ними. Но ближе они не становились.
Это было как в немудрящих мультфильмах 1970-х годов, когда персонаж бежит со всех ног, но пейзаж, на фоне которого он бежит, всё время повторяется. Для наших преследователей Чарльз-стрит словно превратилась в гигантское беличье колесо. И я впервые понял, что Сэм имела в виду, говоря, что руны способны менять реальность.
– «Райдо», – тоном знатока пояснил Блитцен. – Это означает «колесо», «путешествие». Хэрт выгадал для тебя время.
«Всего несколько секунд, – показал знаками эльф. – Скорее».
И тут же рухнул на руки Сэм.
Я быстро повёл ладонями над бронзовыми утятами. На четвёртом утёнке что-то заставило меня притормозить. От него исходило тепло, ощущение безопасности… ощущение именно того, что нужно.
– Этот, – сказал я.
– Ну так открывай давай! – крикнул Блитцен.
Я встал на ноги. Сам толком не понимая, что делаю, я снял с цепочки кулон – и в руках у меня появился Меч Лета. Клинок мурлыкал, как буйнопомешанный кот. Я легонько постучал им по четвёртому утёнку, а потом взмахнул снизу вверх.
Воздух разошёлся в стороны, как занавес. Вместо тротуара передо мной протянулись здоровенные ветви. Ближайшая, шириной с Бикон-стрит, росла в футах трёх под нами, простираясь над серой бездной. Плохая новость состояла в том, что созданный мной разрез в ткани Мидгарда быстро зарастал.
– Скорее! – крикнул я. – Прыгаем!
Блитцен, не мешкая, прыгнул в брешь.
Гунилла на той стороне Чарльз-стрит завопила от злости. Валькирии по-прежнему мчались к нам на полном ходу в своём беличьем колесе, эйнхерии, спотыкаясь, ломились за ними.
– Тебе не сбежать, Магнус Чейз! – закричала Гунилла. – Мы будем преследовать тебя до последнего…
Тут раздался громкий хлопок – и волшебство Хэрта резко перестало действовать. Эйнхерии попадали лицом в асфальт, валькирии со свистом пронеслись над нашими головами. Судя по звону стекла, они врезались в здание на Арлингтон-стрит.
Я не стал ждать, пока мои товарищи по этажу придут в себя. Я схватил Хэрта за левую руку, Самира взяла его за правую – и мы втроём прыгнули на Мировое Древо.

Глава 37. Меня поливает грязью белка

МНЕ ВСЕГДА НРАВИЛОСЬ лазать по деревьям. И мама очень хорошо меня в этом понимала. Она начинала нервничать, только когда я забирался выше двадцати футов. Тогда в её голосе звучала тревога: «Солнышко, эта ветка под тобой может обломиться. Ты не мог бы слезть чуть пониже?»
Ну, что касается Мирового Древа, то ни одной его ветке не грозило обломиться под моим весом. Самые большие ветви были шире шоссе I-93. Самые тонкие – толщиной со среднюю секвойю. Что же до ствола Иггдрасиля, то он был такой огромный, что не поддавался никакому измерению. Каждая складка в его коре, казалось, вела в отдельный мир, как будто внутри ствола стояла колонна из миллионов телевизоров и каждый показывал своё кино.
Ветер ревел и продувал насквозь мою новую джинсовую куртку. За пределами кроны было ничего не видно, лишь белое сияние. И внизу ничего, кроме ветвей, рассекающих бездну в разных направлениях. По идее, где-то у этого дерева есть корни, но у меня кружилась голова и к горлу подкатывала тошнота от ощущения, что Мировое Древо и всё его содержимое, включая мой родной мир, болтается без всякой опоры в первозданном тумане бездны Гиннунгагап.
Если я упаду, то в лучшем случае сломаю себе шею о ветку, расположенную ниже. А в худшем – буду вечно падать сквозь Великое Белое Ничто.
Должно быть, я наклонился вперёд, потому что Блитцен схватил меня за руку:
– Осторожно, малыш. Когда первый раз забираешься на Мировое Древо, может закружиться голова.
– Ага, я заметил.
Хэртстоун так и висел мешком у нас с Сэм на руках. Он пытался встать на ноги, но они упорно подгибались, причём под неестественными углами.
Сэм споткнулась и выронила треснувший щит. Он, кувыркаясь, улетел в бездну. Она опустилась на корточки, в глазах её билась едва сдерживаемая паника:
– Иггдрасиль нравился мне куда больше, пока я могла летать.
– А Гунилла и остальные смогут нагнать нас здесь? – спросил я.
– Им придётся потрудиться, – ответила Сэм. – Портал-то открыть они сумеют, но он не обязательно выведет их на нашу ветку. И всё-таки нам лучше не задерживаться. Ходить по Иггдрасилю не особо полезно для душевного здоровья.
Хэртстоун наконец сумел нащупать опору и выпрямиться. На языке жестов он сказал: «Я в порядке. Идём». Но руки у него так тряслись, что вышло скорее: «Ты – кроличья нора».
Мы пошли по ветви.
Меч Лета гудел у меня в руке и тащил вперёд, как будто знал, куда идти. Мне оставалось только надеяться, что он и правда знает.
Жестокие ветра налетали со всех сторон. Ветви раскачивались, и на нашем пути вперемешку с пятнами света танцевали глубокие тени. Мимо пролетел листочек размером с каноэ.
– Не расслабляйся, – сказал мне Блитцен. – Помнишь то ощущение, когда ты только открыл портал? Попробуй снова нащупать его. Найди для нас выход.
Пройдя примерно четверть мили, мы увидели ветку поменьше, тянущуюся под нашей под углом к ней. Мой меч загудел громче и потянул вправо.
Я оглянулся на друзей:
– Вроде бы наш выход вон там.
Казалось бы, что может быть легче – перебраться с ветки на ветку? Но для этого нам пришлось съехать добрых десять футов вниз и спрыгнуть с одной неровной поверхности на другую, и при этом ветер, завывая, раскачивал ветви в разные стороны. Даже удивительно, что никто из нас не разбился и не улетел в тартарары.
Пробираться по узкой ветви оказалось сложнее – при каждом нашем шаге она раскачивалась сильнее. Один раз меня пришлёпнуло листом – словно прямо на голову из ниоткуда свалился здоровенный кусок зелёного брезента. В другой раз я посмотрел под ноги и увидел, что стою на трещине в коре и где-то в полумиле подо мной внутри ветви виднеются снежные шапки гор, словно я нахожусь в самолёте со стеклянным фюзеляжем.
Мы пробрались через лабиринт лишайников, которые возвышались на ветке, как горы подгоревшего маршмеллоу. Я зачем-то решил потрогать одну такую горку пальцем. Это было ошибкой – руку мгновенно засосало по самое запястье, и я еле сумел её высвободить.
Наконец лишайники стали меньше, размером всего лишь с диванчики из горелых зефирок. Мы прошли по ветке дальше и обнаружили, что она заканчивается полудюжиной тонких прутиков, которые нас бы точно не выдержали. Меч Лета у меня в руке будто уснул.
– Ну и? – спросила Сэм.
Я посмотрел вниз. Примерно в футах тридцати под нашей веткой раскачивалась другая, побольше. На середине её было вздутие размером с джакузи, источающее мягкий тёплый свет.
– Вот, – сказал я. – Это наш выход.
Блитцен нахмурился:
– Уверен? Нидавеллир вовсе не тёплый и светящийся.
– Я хочу сказать: меч, похоже, считает, что нам туда.
Сэм тихо присвистнула:
– Ничего себе прыгать придётся! Если промахнёшься…
Хэртстоун буква за буквой показал «Ш-М-Я-К!».
Вдруг на нас налетел порыв ветра, и Хэрт покачнулся. И прежде чем я успел его поймать, шагнул назад – и вступил прямо в лишайник. Зефирообразная гадость мигом заглотила его ноги.
– Хэрт! – заорал Блитцен, пробираясь к другу. Он потянул эльфа за руки, но вязкая масса лишайника цеплялась за его икры, словно упрямый карапуз.
– Можно его вырезать, – сказала Сэм. – Ты мечом, я топором. Придётся повозиться, чтобы ненароком не задеть ноги. Но могло быть и хуже.
И, разумеется, хуже тут же и случилось. Над нами раздалось громоподобное «ЯРРРК!».
Блитцен присел и скорчился под своим пробковым шлемом:
– Рататоск! Проклятая белка всегда появляется в самый неподходящий момент! Скорее работайте мечом и топором!
Сэм рубанула по лишайнику топором, но лезвие увязло.
– Это всё равно что рубить жвачку! Быстро не получится.
«БЕГИТЕ! – показал Хэртстоун. – Оставьте меня!»
«ЯРРРК!» – послышалось уже гораздо ближе. Десятком ветвей выше нас промелькнула огромная тень.
Я поднял меч:
– Мы сразимся с белкой. Мы ведь сумеем, да?
Сэм посмотрела на меня как на чокнутого:
– Магнус, Рататоск неуязвим. С ним невозможно сражаться. Нам остаётся только бежать, спрятаться или умереть.
– Бежать мы не можем, – сказал я. – А умирал я на этой неделе уже дважды.
– Значит, прячемся. – Сэм развернула свой хиджаб. – То есть мы с Хэртом спрячемся: я могу укрыть не больше двух человек. А вы с Блитцем бегите, отыщите гномов. Мы вас догоним.
– Чего? – не понял я. Может, Утгарда-Локи повредил ей разум? – Сэм, под куском зелёного шёлка не спрячешься. Не настолько же эта белка тупая…
Она молча встряхнула платок, и он вырос до размеров двуспальной простыни. Цвет его стал меняться и в конечном итоге сделался жёлто-коричнево-белым, в точности как пятно лишайника.
«Она права, – показал Хэрт. – Бегите».
Сэм присела рядом с ним на корточки и укрыла себя и его платком. И разглядеть их стало невозможно.
– Магнус. – Блитцен потянул меня за рукав. – Сейчас или никогда. – Он указал на вздутие на нижней ветке. Отверстие медленно смыкалось.
И в этот самый миг сквозь листву над нами показался Рататоск. Попытайтесь представить себе танк «Шерман», покрытый мехом и ползущий по стволу дерева… Представили? Так вот, эта белка была намного страшнее. Её передние зубы торчали вперёд, словно два заострённых воплощения ужаса, покрытого белой эмалью. Когти были кривые и острые, будто ятаганы. А глаза – жёлтые, как сера, и горели огнём.
– ЯРРРК!
От боевого клича Рататоска у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. И с этим криком мне в голову хлынули тысячи обидных вещей, лишив меня всякой способности здраво мыслить.
Ничего у тебя не вышло. 
Никто тебя не любит. 
Ты умер. 
И шлем у твоего гнома дурацкий. 
Ты не смог спасти маму. 
Я упал на колени, в груди теснились рыдания. Я бы, наверное, умер там и тогда, если бы Блитцен со всей гномьей силы не вздёрнул меня на ноги и не влепил пощёчину.
Я не слышал его, но прочитал по губам: «ЖИВО, МАЛЫШ!»
Он обхватил мою руку мозолистыми пальцами и спрыгнул с ветки, увлекая меня за собой.

Глава 38. Я проваливаюсь в «Фольксваген»

Я СТОЯЛ на залитом солнцем лугу, не имея ни малейшего понятия, как там очутился.
В отдалении виднелись пологие зелёные холмы, все в крапинках полевых цветов. Лёгкий ветерок был напоён запахом лаванды. Свет казался тёплым и насыщенным, словно воздух превратился в сливочное масло.
Мысли ворочались медленно, как улитки. Свет… солнечный свет вреден для гномов. А я совершенно точно путешествую с гномом – тем, который дал мне по физиономии и этим спас жизнь.
– Блитц?
Он стоял слева, держа свой пробковый шлем в руке.
– Блитц, твоя шляпа!
Я испугался, что он уже окаменел.
Но гном повернулся. Взгляд его был подёрнут задумчивой пеленой.
– Всё в порядке, малыш. Это не нормальный солнечный свет. Мы ведь уже не в Мидгарде.
Я слышал его как сквозь вощёную бумагу. После лая белки у меня трещало в ушах, а в голове бродили разрушительные мысли.
– Рататоск… – сказал я и осёкся. От одного звука этого имени мне захотелось сжаться в комок.
– Да, – кивнул Блитцен. – Его стрёкот в прямом смысле разит больнее, чем его зубы. Он… – Блитцен, часто моргая, уставился себе под ноги. – Это самое опасное создание на Мировом Древе. Он только и делает, что носится по стволу вверх и вниз и передаёт оскорбления от орла, живущего на самом верху, Нидхёггу, дракону, обитающему под корнями.
Я посмотрел на холмы. Оттуда вроде бы доносилась музыка, а может, это у меня шумело в ушах.
– А зачем это белке?
– Чтобы повредить дерево. Рататоск старается, чтобы и орёл, и дракон постоянно были в бешенстве. Врёт им напропалую, пересказывает слухи и мерзкие сплетни друг о друге. И от его слов… ну, ты уже сам понял, каково становится. Поэтому дракон грызёт корни Мирового Древа, чтобы уничтожить его. А орёл своими крыльями поднимает бури, отчего ветви ходят ходуном и во всех Девяти Мирах случаются катастрофы. Рататоск следит, чтобы оба монстра продолжали точить зуб друг на друга. Ему интересно, кто из них в итоге уничтожит Иггдрасиль.
– Но это же… безумие. Дерево ведь его дом!
Блитц поморщился:
– Как и всех нас, малыш. Деструктивные импульсы – такая штука… Некоторые не прочь полюбоваться на мир, лежащий в руинах… даже если он рухнет вместе со всеми нами.
У меня в голове раздалось эхо беличьей трескотни: «Ничего у тебя не вышло. Ты не смог спасти маму». Меня слова Рататоска вгоняли в отчаяние, но теперь я понимал, что его стрёкот способен вызвать ещё и ненависть, злобу, отвращение к себе…
– Как тебе удалось не спятить? – спросил я Блитцена. – Что тебе слышалось в лае этой белки?
Блитцен провёл пальцами по полям шлема, подбирая свисающую вуаль:
– Только то, что я и сам себе всё время говорю, малыш. Ничего больше. Пошли, нам пора. – И он побрёл к холмам.
Несмотря на малый рост Блитцена, я с трудом поспевал за ним. Мы перебрались через ручей, где на листе водяной лилии сидела зелёная лягушка, красивая, как с картинки. Голуби и соколы кружили в воздухе, словно играли в пятнашки. Казалось, из зарослей цветов вот-вот выпрыгнет хор пушистых зверяток – и начнёт петь и танцевать, как в диснеевских мультфильмах.
– Как я понимаю, это не Нидавеллир, – сказал я, пока мы карабкались на холм.
Блитцен фыркнул:
– Конечно, нет! Нас занесло в мир похуже.
– Альвхейм?
– Ещё хуже. – Перед самой вершиной Блитцен остановился и тяжело вздохнул. – Пошли. Давай уже с этим покончим.
Я забрался на вершину и застыл как вкопанный:
– Ух ты!
За холмами до самого горизонта расстилались зелёные луга. На траве повсюду были расстелены коврики для пикника. И толпы народа вовсю расслаблялись на них – ели, смеялись, пели, запускали воздушных змеев, играли в пляжный волейбол. Это смахивало на величайший и оттяжнейший музыкальный фестиваль под открытым небом – за вычетом музыки. На некоторых отдыхающих были надеты части доспехов. У большинства имелось при себе оружие, но никто, похоже, не рвался пускать его в ход.
В тени огромного дуба две юные дамочки тренировались во владении мечом, но после нескольких выпадов им надоело и они, бросив клинки, принялись болтать. А какой-то тип, развалившись в шезлонге, заигрывал с девушкой слева от себя, одновременно небрежно парируя атаки парня, наседающего на него с мечом справа.
Блитцен показал на гребень холма примерно в полумиле от нас. Там сверкал странный дворец. Я подумал, что так мог бы выглядеть перевёрнутый вверх дном Ноев ковчег, будь он из золота и серебра.
– Сессрумнир, – сказал Блитцен. – Что значит «Чертог, вмещающий много сидений». Если нам повезёт, мы её не застанем.
– Кого?
Ничего не ответив, он стал пробираться через толпу.
Не прошли мы и двадцати футов, как нам помахал рукой мужик, расположившийся на коврике поблизости:
– Эй, Блитцен? Что стряслось, чувак?
Я прям услышал, как у Блитца клацнули зубы – так яростно он их стиснул.
– Привет, Майлз. О, у меня всё отлично, спасибо. – Он рассеянно отмахнулся мечом от детины в шортах и майке, ринувшегося на него с топором.
– УМРИ! – проорал детина. – Ха-ха, я пошутил! – И пошёл себе дальше, жуя шоколадку.
– Ну, Блитц, – спросил Майлз, – что же привело тебя в сей чудный край?
– Приятно было повидаться, Майлз. – Блитцен схватил меня за руку и поволок дальше.
– О, круто! – крикнул Майлз нам вслед. – Заглядывай при случае!
– Кто это был? – спросил я.
– Никто.
– Откуда ты его знаешь?
– Я его не знаю.
Пока мы пробирались к опрокинутому ковчегу, Блитцена успели окликнуть и поздороваться ещё несколько человек. Некоторые здоровались и со мной, говорили, какой у меня прекрасный меч, волосы или ботинки. А одна девушка сказала: «О, миленькие ушки!» – что уже вообще ни в какие ворота.
– Тут все такие…
– …тупые? – подсказал Блитцен.
– Вообще-то я хотел сказать «доброжелательные».
Он крякнул:
– Это Фолькванг, что значит «поле воинства». Ну, а ещё это можно перевести как «народное поле битвы».
– «Фольксваген», говоришь? – Я оглядел толпу в надежде высмотреть маму, но мне никак не удавалось представить её в таком месте.
Слишком много тут расслабухи, слишком мало действия. Моя мама заставила бы всех этих разгильдяев встать и отправиться в пеший поход миль на десять, а потом велела бы им самим ставить палатки, если не хотят остаться без ужина.
– Что-то они не особо похожи на армию.
– Ну да, – согласился Блитцен. – Здешние павшие такие же могучие, как эйнхерии, но относятся к делу иначе. Их поля – небольшая часть Ванахейма, нечто вроде ванской Вальгаллы наизнанку.
Я попытался представить себе, как коротаю вечность на этих полях. У Вальгаллы были свои плюсы, однако, насколько мне были известно, там не устраивали пикников и не перебрасывались пляжными мячами, а уж доброжелательным местом её точно не назовёшь. И всё-таки… я сомневался, что Фолькванг мне больше по душе.
– Значит, сюда попадает половина умерших достойной смертью, – вспомнил я. – А половина – в Вальгаллу. А как определяют, кому куда? Монетку бросают?
– На самом деле с монеткой было бы даже разумнее.
– Но я пытался попасть в Нидавеллир. Как мы очутились здесь?
Блитцен тяжело уставился на дворец на холме:
– Ты искал самый лучший путь, чтобы выполнить наш квест. И этот путь, как оказалось, лежит через Фолькванг. К сожалению, я догадываюсь, почему. Давай-ка пойдём и засвидетельствуем своё почтение, пока у меня терпение не лопнуло.
Когда мы подошли к воротам дворца, до меня дошло, что Сессрумнир не просто смахивает на опрокинутый корабль. Это и есть корабль, лежащий кверху килем. Высокие окна вдоль стены оказались отверстиями для вёсел. Наклонные стены-борта были сделаны из золотых плашек, скреплённых серебряными гвоздями. А длинный козырёк над главным входом вполне сошёл бы за трап.
– А почему дворец – корабль? – спросил я.
– Что? – Блитцен нервно теребил гвоздику в петлице. – А! Ну, это не так уж и необычно. Твои предки-викинги частенько переоборудовали перевёрнутые корабли в полезные здания. А Сессрумнир, когда начнётся Рагнарёк, просто перевернут, и – вуаля! Получится судно, достаточно большое, чтобы все войны Фолькванга могли разместиться на нём и с шиком поплыть навстречу гибели. Прямо как сейчас мы с тобой.
И он провёл меня внутрь.
Я ожидал, что там будет сумрачно, как в корабельном трюме, но «чертог, вмещающий много сидений» больше смахивал на собор. Потолок уходил ввысь до самого киля. Ровные косые лучи света из окон рассекали воздух. Всё пространство внутри занимал один огромный зал – никаких закутков или отсеков. Зато тут группками были расставлены диванчики и уютные кресла, разложены подушки и развешаны гамаки, большей частью занятые храпящими воинами. Оставалось только надеяться, что полмиллиона обитателей Фолькванга не испытывают неприязни друг к другу, потому что уединиться тут было решительно негде. Верный себе, я первым делом озадачился, где ж тут у них удобства.
Посреди зала тянулся проход, застланный персидскими коврами и обставленный светильниками в виде золотистых шаров на подставках. А в конце прохода на возвышении стоял золотой трон.
Блитцен двинулся по проходу прямо к трону, не обращая внимания на крики со всех сторон:
– Чувак!
– Как жизнь, гномище?
– С возвращением!
«С возвращением»?
В очаге перед троном уютно потрескивал огонь. Тут и там на полу блестели горки драгоценностей, словно их смели метлой как сор. Слева и справа от ступеней, ведущих на возвышение, сидели те самые котики. То есть трёхцветные кошки размером с саблезубого тигра.
Трон был вырезан из дерева, столь же мягкого и маслянистого, как здешний свет – возможно, из липы. На спинке его висел плащ из пушистых перьев, похожих на перья на брюхе у сокола. А на сиденье сидела самая красивая из всех женщин, которых я видел.
На вид ей было около двадцати, и её окружало золотистое сияние, при виде которого я наконец понял, что имел в виду Блитцен, когда сказал, что свет, льющийся здесь с небес, «не нормальный». Всё в Фолькванге было таким тёплым и ярким не благодаря солнцу, а благодаря силе этой женщины.
Её светлые волосы были заплетены в косу. Белый топ с единственной бретелькой вокруг шеи оставлял на виду загорелые плечи и гладкий живот. На золотом поясе-тесьме на юбке длиной до колен висел нож в ножнах и связка ключей. А на шее у женщины красовалось удивительное ожерелье: кружевной воротник из золота, похожий на миниатюрную сеть Ран, только вместо автомобильных колпаков и душ утопленников там были рубины и бриллианты.
Взгляд голубых глаз богини приковал меня к месту. Когда она улыбнулась, меня окатило жаркой волной, от ушей до пяток. Я готов был на что угодно, лишь бы она мне улыбалась. Скажи она мне прыгнуть с Мирового Древа в бездну – прыгнул бы не раздумывая.
Я вспомнил, как изображали эту женщину иллюстрации в моей детской книжке про мифы и легенды, – и ужаснулся тому, как нелепо художник пытался передать её красоту.
«Богиня любви была прехорошенькой! И у неё были котики!»
Я преклонил колени перед своей тётей, сестрой-близнецом отца:
– Фрейя…
– Магнус, дорогой мой… – произнесла она. – Как приятно наконец-то познакомиться с тобой. – И повернулась к Блитцену, который угрюмо таращился себе под ноги. – А как твои дела, Блитцен?
Он вздохнул:
– Нормально, мам.

Глава 39. Фрейя прехорошенькая! И у неё котики!

– МАМ?! – Я так обалдел, что сам не понял, произнёс это вслух или только подумал. – Погодите-ка… Эй, Блитцен, ты сказал «мам»?!
Блитцен пнул меня в лодыжку.
Фрейя по-прежнему улыбалась:
– Мой сын не сказал тебе, да? Он такой скромный… Блитцен, милый, чудесно выглядишь, но ты не мог бы поправить воротник?
Блитцен поправил, пробормотав:
– Некогда было за воротником следить, и без того еле жив остался.
– И дорогой, – продолжала Фрейя, – ты уверен насчёт жилета?
– Да, мама, – буркнул Блитцен. – Насчёт жилета я совершенно уверен. Они снова входят в моду.
– Что ж, наверное, тебе виднее. – Фрейя подмигнула мне. – По части тканей и фасонов Блитцен настоящий гений. Другие гномы не ценят его мастерства, но, по-моему, оно выше всех похвал. Он мечтает открыть собственный…
– В общем, – пожалуй, слишком громко перебил Блитцен, – у нас тут квест…
Фрейя захлопала в ладоши:
– Я знаю! Это так волнующе! Вам нужно собрать сведения о цепи Глейпнир, и вы хотели попасть в Нидавеллир. И, естественно, сперва Мировое Древо привело вас ко мне.
Одна из кошек решила поточить когти о персидский ковёр. Ручная работа стоимостью несколько тысяч долларов полетела коту, то есть кошке, под хвост. Я запретил себе думать о том, что такая киса может сотворить со мной.
– Так вот, госпожа Фрейя, – сказал я, – не могли бы вы нам помочь?
– Разумеется! – ответила богиня. – Но что гораздо важнее – вы можете помочь мне.
– Ну, начинается, – протянул Блитцен.
– Сынок, не забывай о вежливости. Прежде всего, Магнус, ты уже освоился со своим мечом?
На миг я растерялся. Потому что как-то не привык ещё считать Меч Лета своим. Я снял с шеи кулон, и он снова стал мечом в моей руке. В присутствии Фрейи он помалкивал, но мне почему-то казалось, что он прикидывается мёртвым. «Возможно, он боится кошек», – решил я.
– У меня пока не было времени им воспользоваться, – признался я. – Я только и успел, что забрать его у Ран.
– Да-да, я знаю. – Носик Фрейи едва заметно сморщился от отвращения. – А в обмен ты доставил Утгарда-Локи яблоко бессмертия. Пожалуй, не самый мудрый поступок, однако я не хочу критиковать твои решения.
– Ты их уже критикуешь, – буркнул Блитцен.
Богиня сделала вид, будто не услышала:
– По крайней мере, ты не пообещал Утгарда-Локи меня. Обычно-то великаны, если уж называют свою цену, то желают не только яблок, но и моей руки. – Она перебросила косу за спину. – Это так утомляет…
Было очень трудно смотреть на Фрейю – и при этом не пялиться на неё. Её глаза, губы, пупок – куда ни кинь взгляд, начинаешь таращиться как дурак. «Эй, это же мама Блитцена! И моя тётка!» – осадил я себя.
В конце концов я решил смотреть исключительно на её левую бровь. В левой брови не может быть ничего обворожительного.
– Ну, в общем, – сказал я, – мне пока не пришлось никого убить этим бровём… то есть мечом.
Фрейя, сидя на троне, подалась вперёд:
– Убить? О, дорогой, но это же самое меньшее, на что он способен. Твоя первая задача – подружиться с этим мечом. Вы ведь уже друзья?
Я представил, как сижу с мечом в кино на соседних местах, а между нами – ведро попкорна. Или как тащу его за собой на поводке в парк гулять.
– Но как можно дружить с мечом?
– Ах… Ну, раз ты сам не понял…
– Послушайте, тётя Фрейя, – сказал я. – А вы не могли бы взять этот меч на хранение? Это же ванское оружие. А у вас тут тысячи хорошо вооружённых расслабленных воинов, чтобы защитить его от Сурта…
– О нет, – печально ответила она. – Меч уже в твоих руках, Магнус. Ты призвал его со дна реки. Ты заявил на него права. Теперь нам остаётся только надеяться, что Сумарбрандер, Меч Лета, позволит тебе пользоваться им. Беречь его от Сурта – твоя работа до тех пор, пока ты сможешь оставаться в живых.
– Ненавижу свою работу.
Блитц толкнул меня локтем:
– Не говори так, малыш. Клинок может обидеться.
Я посмотрел вниз, на сверкающие руны меча:
– Прости меня, о длинный заострённый кусок железа. Я ранил твои чувства? Но вообще-то, если уж ты можешь позволить или нет кому-то размахивать тобой – не мог бы ты воспротивиться тому, чтобы тобой завладел злой огненный великан? Не мог бы ты захотеть вернуться к Фрейру или к его красавице-сестре?
Меч ничего не ответил.
– Магнус, – сказала богиня, – шуточки тут неуместны. Этому мечу суждено рано или поздно попасть в руки Сурта. Ты и сам это знаешь. Мечу не уйти от своей судьбы, как и тебе не избежать твоей.
Мне представился хихикающий Локи на троне Одина: «Наш выбор определяет детали. Именно так мы восстаём против судьбы».
– Кроме того, – продолжала Фрейя, – этот меч никогда не позволит мне им воспользоваться. Сумарбрандер считает, что вина за его утрату отчасти лежит на мне. Он в обиде на меня не меньше, чем на Фрейра.
Возможно, мне показалось, но меч в моей руке словно стал холоднее и тяжелее.
– Но это же меч Фрейра, – возразил я.
Блитцен досадливо крякнул:
– Был. Я же говорил тебе, малыш: он променял меч на любовь.
Трёхцветная кошка справа от Фрейи разлеглась на полу и потянулась. Её пятнистый животик выглядел очень умильно, если отбросить мысли о том, сколько воинов зараз он способен переварить.
– Когда Фрейр воссел на престол Одина, – объяснила богиня, – он сделал это ради меня. Я тогда переживала тяжёлые времена, бродила по всем Девяти мирам, скорбя и горюя. Фрейр надеялся, что престол Одина поможет ему разыскать меня. Но вместо этого престол показал ему инеистую великаншу Герд, и Фрейр влюбился в неё до безумия.
Я упрямо смотрел на левую бровь Фрейи. Этот рассказ не улучшил моего мнения о папочке.
– Он влюбился с первого взгляда… в инеистую великаншу, – повторил я.
– О, она была красавица, – сказала Фрейя. – Они прекрасно дополняли друг друга: он лето – она зима, он золотой – она серебряная. Разве ты не слышал, что противоположности притягиваются? Она была ему идеальной парой. Но будучи великаншей, она бы ни за что не согласилась выйти замуж за вана. Её семья бы такого не позволила. И Фрейр понимал это. Он впал в отчаяние. И злаки на полях перестали расти. Лето утратило своё тепло. В конце концов слуга и лучший друг Фрейра пришёл к нему и спросил, что случилось.
– Скирнир, – вспомнил я. – Тот тип, у которого был меч.
Фрейя нахмурилась:
– Да. Именно он.
Блитцен отступил на шаг, словно испугавшись, что его мама вот-вот взорвётся. А я впервые увидел, какой грозной может быть эта богиня. Она осталась всё такой же прекрасной – но в то же время сделалась ужасающей и могучей. Я представил, как она скачет вместе с валькириями: в одной руке у неё щит, в другой – копьё… Н-да, увидев такое на поле боя, я бы метнулся в противоположную сторону.
– Скирнир обещал, что не пройдёт и девяти дней, как он привезёт Фрейру Герд, – сказала богиня. – А в качестве платы за свою услугу попросил всего ничего – Меч Лета. И мой брат, ослеплённый любовью, даже ни о чём не спросил. А меч… Я могу лишь догадываться, как он переживал из-за предательства хозяина. Он позволил Скирниру владеть собой, но лишь скрепя сердце. – Фрея вздохнула: – Вот почему этот меч никогда не согласится снова стать мечом Фрейра. И вот почему, когда наступит Рагнарёк, Фрейр обречён погибнуть из-за того, что лишился своего оружия.
Что тут скажешь? «Вот засада» звучало бы слишком мягко. Я вспомнил, как Локи предостерегал насчёт соблазна сесть на престол Одина, чтобы найти желаемое. Что бы я попытался высмотреть? Маму. Отдал бы этот меч за то, чтобы найти её? Конечно. Согласился бы рискнуть ради этого жизнью или даже приблизить Гибель Богов? Да. Так что, возможно, не мне судить отца.
Блитцен сжал мне руку:
– Не вешай нос, малыш. Я в тебя верю.
Черты Фрейи смягчились:
– Да, Магнус. Ты непременно научишься пользоваться этим мечом – и я имею в виду нечто большее, чем просто размахивать им, словно какой-то дикарь. Когда ты познаешь всё, на что он способен, ты станешь поистине могучим героем.
– А инструкции к нему, конечно, не прилагается?
Фрея нежно рассмеялась:
– Право, жаль, что после смерти ты попал не в Фолькванг, Магнус. Ты стал бы отличным пополнением моего цветника. Но Вальгалла призвала тебя первой. Так и должно было случиться.
Я хотел сказать, что норны, эйнехрии и капитан валькирий так не считают. Но при мысли о Гунилле я вспомнил и о нашем побеге по Мировому Древу, и как Сэм с Хэртстоуном спрятались под платком-невидимкой от зловещей белки.
– Наши друзья… нам пришлось разделиться. Фрейя, вы не знаете, им удалось благополучно добраться сюда?
Взгляд Фрейи устремился в неведомые дали:
– В Фолькванге их нет. Я вижу их… да. Нет, погоди… Опять потеряла. Ах! – Она передёрнулась. – Они были на волосок от гибели, но уцелели. Находчивая парочка. Чувствую, сюда они уже не попадут. Вам надо идти своим путём, вы встретитесь с ними в Нидавеллире. Итак, вернёмся к вашему квесту…
– …и тому, чем мы можем помочь тебе, – вставил Блитцен.
– Ты прав, милый. Вас привела сюда нужда. Когда путешествуешь по Мировому Древу, нужда ещё и не на такое может сподвигнуть. Именно так мой бедный сын оказался в рабстве у Мимира.
– Вот только не надо опять это обсуждать! – взвыл Блитцен.
Фрея развела точёными руками:
– Ладно. Идём дальше. Как вы отлично знаете, гномы создали Глейпнир, цепь, связывающую Волка Фенрира…
– Да, мама. – Блитцен закатил глаза. – Этот стишок все знают ещё с детского сада.
Я непонимающе прищурился:
– Стишок?
– «Гномы в путах знают толк, нам не страшен злющий волк». А что, человеческие детишки его не учат?
– Э… да вроде нет.
– Как бы там ни было, – сказала богиня, – гномы знают, как были созданы путы и как можно сделать им замену.
– Замену? – Я пожелал, чтобы меч снова превратился в кулон. Но даже в виде кулона у меня на шее он по-прежнему весил целую тонну. – Я думал, наше дело – не допустить, чтобы путы разрубили.
– Ах… – Фрея легонько постучала пальчиками по губам. – Не хочу пугать тебя, Магнус, но я бы сказала, что есть большой шанс, процентов так семьдесят пять, что даже если тебе удастся сберечь меч от Сурта, огненный великан всё равно найдёт способ освободить Фенрира. На такой случай вам следует иметь наготове новые путы для этого волка.
Язык у меня вдруг сделался почти таким же тяжёлым, как меч-кулон.
– Ну что вы, это совсем не пугает. Я ведь правильно помню, что в прошлый раз, чтобы связать Фенрира, пришлось потрудиться всем богам вместе?
Фрея кивнула:
– У нас получилось лишь с третьей попытки, и пришлось проявить изрядную хитрость. Бедняга Тюр потерял руку. Но не волнуйся. Второй раз на уловку «рука в пасти» Фенрир уже не попадётся. Вам придётся придумать новый способ связать его.
Готов поспорить, Майлзу, прохлаждающемуся на «поле воинства», с такими проблемами сталкиваться не приходилось. Интересно, не согласится ли он на время поменяться со мной? Пусть лучше он гоняется за Фенриром, а я пока в волейбол поиграю…
– Фрейя, а вы не могли бы хотя бы сказать, где сейчас этот волк?
– На Лингви, острове Вереска. – Богиня постучала пальчиками по подбородку. – Так-так, сегодня у нас Торов день, шестнадцатое…
– Вообще-то, четверг.
– Я так и сказала. Остров всплывёт в полнолуние, через шесть дней, двадцать второго, в Одинов день.
– То есть в среду? – уточнил я.
– Я так и сказала. Получается, вам вполне хватит времени добыть мне серьги, прежде чем отправляться на поиски волка. К сожалению, положение острова постоянно меняется из-за того, что ветви Иггдрасиля колеблются на ветру над бездной. Но гномы должны знать, как его найти. Отец Блитцена знал туда дорогу. Возможно, знают и другие.
При упоминании об отце Блитцен помрачнел. Очень осторожно вытащив гвоздику из петлицы, он бросил цветок в огонь.
– Но что тебе нужно, мам? Ты-то тут как замешана?
– О, мне нужна сущая безделица. – Она коснулась золотого кружева у себя на шее. – Всего лишь заказать серьги в дополнение к моему ожерелью Брисингамен. Что-нибудь изящное. Не аляповатое, но оригинальное. Блитцен, у тебя превосходный вкус. Выбери сам.
Блитцен хмуро уставился на ближайшую груду драгоценностей, в которой нашлись бы десятки, а возможно и сотни серёжек.
– Ты же знаешь, с кем мне придётся иметь дело в Нидавеллире. Только один гном способен создать замену цепи Глейпнир.
– Да, – признала Фрейя. – К счастью, он ещё и выдающийся ювелир, так что сумеет помочь вам и с моей просьбой тоже.
– К несчастью, – сказал Блитцен, – именно этот конкретный гном хочет моей смерти.
Фрейя небрежно отмахнулась:
– Да ну, не может такого быть! Столько времени прошло…
– У гномов очень долгая память, мам.
– Что ж, щедрая плата растопит его сердце. В этом я могу вам помочь. – И она крикнула кому-то на другом конце зала: – Дмитрий! Ты мне нужен.
С диванчиков, составленных в кружок, встали три мужика и поспешили к нам, прихватив музыкальные инструменты. Все трое были в одинаковых гавайках, бермудах и сандалиях. Волосы напомажены и зачёсаны назад. У первого в руках была гитара, у второго – бонги, у третьего – треугольник.
Парень с гитарой поклонился Фрейе:
– К твоим услугам, госпожа.
Фрея заговорщицки улыбнулась мне, словно собираясь поделиться великой тайной:
– Магнус, познакомься, это «Дмитрий и буран-буран», лучшая группа, какую тебе доведётся услышать. Они умерли в 1963-м, на самом взлёте своей карьеры. Такая трагедия! Предпочли на полном ходу свернуть с трассы в отбойник, чтобы избежать лобового столкновения со школьным автобусом. За этот подвиг я взяла их к себе в Фолькванг.
– И мы очень благодарны тебе, госпожа, – вставил Дмитрий. – Быть твоими придворными лабухами – величайшее удовольствие.
– Дмитрий, мне нужно поплакать, – сказала Фрейя. – Сыграйте мне ту песню о моём пропавшем муже. Я её просто обожаю…
Трио загудело без слов, настраиваясь. Улучив минутку, я шёпотом спросил Блитцена:
– Зачем твоей маме понадобилось плакать?
Он повернулся ко мне и чиркнул пальцем по горлу:
– Смотри. Сам увидишь.
Дмитрий запел:

Од-од-одолела тоска, 
Од-од-одурела слегка! 

Остальные двое подхватили:

Од, Од ненаглядный, вернись, 
Од-од-одинокая жизнь 
Мне как полынь горька! 

Звяканье треугольника.
Соло на бонгах.
Блитцен шепнул:
– Её божественным мужем был ас по имени Од.
На мой взгляд, имечко ещё то.
– И что, он пропал? – спросил я.
– Две тысячи лет назад, – сказал Блитцен. – Фрейя отправилась его искать и сама пропала почти на сто лет. Она его так и не нашла, но именно ради неё Фрейр сел на престол Одина – хотел отыскать сестру.
Богиня ссутулилась на троне и, спрятав лицо в ладонях, судорожно вздохнула. Когда она снова подняла голову, оказалось, что она плачет. Но вместо слёз из её глаз падали крохотные шарики красного золота. Она плакала до тех пор, пока её сложенные чашечкой руки не наполнились сверкающими каплями.
– О Од! – рыдала она. – Зачем ты меня покинул? Мне так тебя не хватает! – Потом, шмыгнув носом, кивнула музыкантам: – Достаточно, Дмитрий. Спасибо.
Дмитрий с приятелями поклонились, и лучшая группа, какую век бы не слышать, побрела прочь.
Фрейя подняла сложенные ладони. Из ниоткуда появился кожаный кошель и повис над её коленями. Фрейя ссыпала туда свои слёзы.
– Вот, сын, – сказала она, протягивая кошель Блитцену. – Этого должно хватить, чтобы заплатить Эйтри Младшему, если у него есть хоть капля благоразумия.
Блитцен хмуро уставился на кошель:
– Проблема в том, что её у него как раз и нет.
– У вас всё получится! – уверенно сказала Фрейя. – Судьба моих серёжек в ваших руках!
Я почесал в затылке:
– Э-э… госпожа Фрейя, спасибо за слёзы и всё прочее, но почему бы вам самой не отправиться в Нидавеллир, чтобы купить себе серьги? Ну, в смысле выбирать, покупать – это же самое интересное в обновках, разве не так?
Блитцен предостерегающе зыркнул на меня.
Взгляд голубых глаз Фрейи сделался на несколько градусов холоднее. Она провела кончиками пальцев по изящным узорам своего ожерелья:
– Нет, Магнус, я не могу отправиться за покупками в Нидавеллир. Ты же знаешь, что случилось, когда я покупала Брисингамен у гномов. Неужели ты хочешь, чтобы это повторилось?
Я понятия не имел, о чём она, но Фрейя не дала мне и слова вставить:
– Каждый раз, когда прихожу в Нидавеллир, я попадаю в неприятности. Это не моя вина! Гномы знают, что у меня слабость к великолепным украшениям. Поверь мне, будет гораздо лучше, если туда отправитесь вы. А теперь прошу прощения, у нас скоро гавайская вечеринка с битвами по желанию. Пока, Магнус. Пока, Блитцен, дорогой!
Пол под нами разверзся, и мы провалились во мрак.

Глава 40. Мой друг происходит от… Нет. Лучше промолчу

КАК МЫ ПРИЗЕМЛИЛИСЬ – не помню. Я пришёл в себя на тёмной улице. Был холодный и пасмурный вечер. По сторонам теснились трехэтажные дома, обшитые досками. В конце квартала виднелась тусклая неоновая вывеска питейного заведения.
– Это же Южный Бостон, – сказал я. – Где-то в районе Ди-стрит.
Блитцен покачал головой:
– Мы в Нидавеллире, малыш. Он просто похож на Южный Бостон. Точнее, Южный Бостон похож на Нидавеллир. Я ведь говорил тебе: Бостон – это место, где сплетаются воедино все Девять миров. И влияют друг на друга. В Южном Бостоне определённо чувствуется гномий дух.
– Я думал, Нидавеллир – подземный мир. Всякие там туннели, в которых накатывает клаустрофобия, и…
– Малыш, то, что у тебя над головой – это пещерный свод. Просто он очень высокий и его плохо видно из-за смога. Светлее тут не бывает. Здесь вечная ночь.
Я уставился на хмурые тучи. После царства Фрейи мир гномов выглядел уныло-гнетущим, но в то же время каким-то более родным, более… настоящим. Наверное, если ты родился и вырос в Бостоне, мир, где неизменно царят тепло и благополучие, выглядит подозрительно. А вот неприветливые кварталы, где вечно темно и холодно, – совсем другое дело. Добавьте пару пышечных «Данкин донатс» – и будет совсем как дома!
Блитцен снял шлем, завернул его в чёрную вуаль, и свёрток каким-то образом уменьшился до размеров носового платка. Блитц спрятал его в карман:
– Надо идти.
– А не хочешь сперва обсудить, что произошло там, в Фолькванге?
– Да о чём здесь говорить?
– Для начала: я не знал, что мы двоюродные братья.
Блитцен пожал плечами:
– Я рад, что мы кузены, но среди детей богов этому не придают особого значения. Божественные родословные так запутаны… Начнёшь думать об этом – недолго и спятить. Каждый приходится роднёй каждому.
– Но ты, оказывается, полубог, – сказал я. – Это же хорошо, верно?
– Терпеть не могу слово «полубог». Лучше уж зови меня «тот, кто родился с мишенью между лопаток».
– Брось, Блитц. Фрейя – твоя мамочка. Ты как-то забыл упомянуть об этом, а ведь факт-то важный.
– Фрейя – моя мать, – признал Блитцен. – Многие гномы происходят от Фрейи. Здесь в этом не видят ничего особенного. Она не говорила, как заполучила Брисингамен? Несколько тысяч лет назад Фрейя прогуливалась по Нидавеллиру – не спрашивай, что она тут забыла, – и наткнулась на четырёх гномов, работавших над этим ожерельем. Ну, она и пропала. Ей непременно нужно было его заполучить. Гномы сказали: ладно, но придётся заплатить. В качестве платы Фрейе пришлось стать на день женой каждого из них. По очереди.
– Она… – Я чуть не ляпнул «Она вышла замуж за четырёх гномов?! Офигеть!», но вовремя вспомнил, от кого услышал эту историю. – Ого.
– Ага, – с несчастным видом подтвердил Блитцен. – У неё родились четверо детей-гномов, по одному от каждого мужа.
Я нахмурился:
– Погоди, она же пробыла женой каждого всего день, а беременность длится… Что-то тут не сходится.
– Меня не спрашивай. Богини живут по своим правилам. Как бы там ни было, ожерелье она заполучила. Однако ей было стыдно, что она согласилась стать женой гномов, и она пыталась держать это в тайне. Но, на беду, быстро выяснилось, что она не может жить без украшений, созданных гномами. И Фрейя стала возвращаться в Нидавеллир снова и снова. И каждый раз…
– Ой.
Плечи Блитцена поникли:
– В этом и заключается основное различие между тёмными эльфами и обычными гномами. Свартальвы выше и в целом красивее, потому что в нас течёт кровь ванов. Ты назвал меня полубогом, а по-моему, я просто чек за украшение. Мой отец сделал для Фрейи пару серёжек. Она на день стала его женой. Не могла устоять перед его ювелирным мастерством. А он не смог устоять перед её красотой. И теперь она посылает меня за новыми серьгами, потому что те ей надоели, а Асгард запретил ей обзаводиться новыми спиногрызами Блитценами.
Он сказал это с такой горечью, что растопил бы и стальную броню, не то что сердце. Я хотел сказать, что понимаю, каково ему, но на самом-то деле что я мог понимать? Пусть у меня никогда не было отца – у меня была мама. И мне этого всегда хватало. А Блитцену… не совсем. Я не знал толком, что случилось с его отцом, но помнил, как он сказал мне тогда, на причале в парке Эспланада: «Ты не единственный, кого волки лишили близких, малыш».
– Идём, – сказал Блитцен. – Если мы ещё немного поторчим на улице, нас ограбят и отберут мешок слёз. Гномы чуют золото за милю. – Он показал на заведение на углу. – Я куплю тебе выпить в «Таверне Набби».

Заведение Набби укрепило мою пошатнувшуюся веру в гномов, потому что это оказался именно что туннель, где накатывала клаустрофобия. Потолок там был такой низкий, что только голову береги. Стены оклеены афишами боев типа «Доннер-разрушитель против Мини-убийцы! Только сегодня!» с изображениями мускулистых скалящихся гномов в борцовских масках.
За разнокалиберными столиками на разномастных стульях сидели десяток или около того разношёрстных гномов: свартальвов вроде Блитцена, которые легко могли бы сойти за людей, и более приземистых субъектов, которые могли бы сойти за украшение лужайки. Некоторые посетители покосились на нас, но никого, похоже, не удивило, что я человек. Если они вообще это поняли. С мыслью, что я могу сойти за гнома, смириться оказалось нелегко.
Самым фантастическим в этом баре был голос Тейлор Свифт, рвущийся из колонок.
– А что, гномы любят человеческую музыку?
– Нет, это люди любят гномью музыку.
– Но… – Я представил, как мама Тейлор Свифт и Фрейя устраивают девичник в Нидавеллире. – Ладно, проехали.
Пока мы шли к стойке, я разглядел, что мебель тут не просто разная. Каждый столик, каждый стул был совершенно уникален – по-видимому, все сделаны вручную, из различных металлов, по собственному чертежу и с использованием оригинальной обивки. Один стол выглядел как тележное колесо со стеклянной крышкой. В столешницу другого была вделана шахматная доска из жести и меди. Одни стулья были на колёсиках, другие регулировались по высоте, третьи предлагали массаж, у четвёртых к спинке был приделан вентилятор…
У левой стены трое гномов играли в дартс. Мишень вращалась и испускала струи пара. Какой-то гном бросил дротик, и тот с жужжанием полетел к центру мишени, словно маленький дрон. Но не успел дротик долететь, как другой гном метнул свой. Дротик второго игрока настиг «дрон» и взорвался, сбив его на пол.
– Хороший бросок, – только и буркнул первый гном.
Наконец мы добрались до стойки, за которой стоял сам Набби. Я сразу понял, что это он, благодаря моему отточенному дедуктивному методу. Ну и ещё потому, что на его заляпанном фартуке значилось: «Привет! Я Набби!»
Сперва я решил, что передо мной самый высокий гном из всех, кого мне пока доводилось видеть, но потом понял, что за стойкой тянется помост, на котором и стоит Набби. На самом деле хозяин бара был ростом всего два фута, считая торчащие, как иголки морского ежа, чёрные волосы. Едва взглянув на его чисто выбритое лицо, я тут же понял, почему гномы носят бороды. Без бороды Набби был страшнее атомной войны: подбородка у него, считай, не было, а уголки рта уныло загибались вниз.
При виде нас он сморщился, будто мы явились к нему по уши в грязи.
– Приветствую, Блитцен, сын Фрейи, – сказал он. – Надеюсь, на этот раз обойдётся без взрывов?
Блитцен кивнул:
– Приветствую, Набби, сын Лоретты. Если уж на то пошло, в тот раз гранаты принёс не я. И кстати, познакомься: это Магнус, сын…
– Э… сын Натали.
Набби кивнул мне. Я прямо залюбовался его бровями – ни дать ни взять гусеницы, живущие своей жизнью.
Я хотел было присесть на высокий барный стул, но Блитцен остановил меня.
– Набби, – сказал он чопорно, – ты не против, если мой друг сядет на этот стул? Каковы имя и история сего предмета?
– Этот стул зовётся Седалище-Преклони, – ответствовал Набби. – Создал его Гонда. Некогда стул сей служил отдохновением для кормы самого кузнечного мастера Альвиса. Садись спокойно, Магнус, сын Натали. А ты, Блитцен, можешь взять Дом Афедрона, Всем стульям стул, созданный вашим покорным. Стул, уцелевший в Великой кабацкой потасовке 4109 года о. ч.!
– Благодарствую. – И Блитцен вскарабкался на полированный дубовый стул с обитым вельветом сиденьем. – Добрый Дом Афедрона!
Набби выжидательно уставился на меня. Я осторожно опустился на свой стул, стальной и жёсткий, без всякой обивки. На самом деле он не вызывал никакого желания преклонить на него седалище. На мой взгляд, он выглядел скорее как Магнуса-Урони, но я постарался изобразить улыбку:
– Ага, и впрямь отличный стул!
Блитцен стукнул костяшками пальцев по стойке:
– Мне мёду, Набби. А моему другу…
– Э… содовой или чего-то такого? – Мне что-то не очень хотелось бродить по гномьему Южному Бостону в подпитии.
Набби поставил перед нами напитки. Блитцену достался кубок, золотой внутри и серебряный снаружи, украшенный изображениями танцующих гномих.
– Это, – провозгласил Набби, – Златая Чара, созданная моим отцом Дарби. А это, – он придвинул ко мне оловянную пивную кружку, – Оппаньки работы вашего покорного. Не забудь попросить долить, прежде чем осушить её до дна. Иначе, – он выразительно растопырил пальцы, изображая взрыв, – оппаньки!
Я искренне понадеялся, что Набби шутит, однако решил на всякий случай прихлёбывать понемногу.
Блитц отпил мёду:
– Ммм… Прекрасный кубок, чтобы смаковать напитки. А теперь, когда с формальностями покончено, Набби, у меня к тебе вопрос. Нам надо поговорить с Младшим.
На левом виске бармена запульсировала жилка:
– Ты хочешь проститься с жизнью?
Блитцен выудил из кошеля одну золотую слезинку и подтолкнул её к Набби по стойке:
– Это тебе. Просто за то, что дашь ему знать. И передай Младшему, что у нас есть ещё. Всё, что нам нужно – это обсудить обмен.
После знакомства с Ран слово «обмен» резануло мне уши ещё сильнее, чем Седалище-Преклони вреза́лся мне в задницу. Набби посмотрел на крупинку золота, на Блитцена, снова на крупинку, снова на Блитцена… Судя по лицу, в нём боролись предчувствие неприятностей и жадность. Победила жадность. Бармен подобрал золотую каплю:
– Я дам ему знать. Пейте на здоровье. – Он слез со своего помоста за стойкой и скрылся в кухне.
Я повернулся к Блитцену:
– У меня пара вопросов.
– Всего пара? – усмехнулся он.
– Что значит «4109 год о. ч.»? При чём тут вообще «ч»?
– Гномы ведут счёт лет от сотворения нашего народа, – объяснил Блитцен. – «О. ч.» означает «от червей».
Я подумал, что до сих пор плоховато слышу после того, как меня облаял Рататоск:
– Чего?
– Сотворение мира… Ну, ты же знаешь, как всё было. Боги убили величайшего из великанов, Имира, и создали из его плоти Мидгард. Нидавеллир образовался под Мидгардом – там, где черви прогрызли ходы в трупе великана. Некоторые из этих червей, не без помощи богов, эволюционировали и превратились в гномов.
Блитцен, похоже, гордился этим пикантным историческим фактом. Я же решил как можно скорее стереть его из долговременной памяти, если получится.
– Следующий вопрос, – сказал я. – Почему у моей кружки есть собственное имя?
– Мы, гномы – мастера-ремесленники, – пустился в объяснения Блитцен. – И очень серьёзно относимся к своим творениям. Вы, люди, можете сделать тысячу одинаковых паршивых стульев, ни один из которых не протянет и года. Когда же гном берётся делать стул, он делает один стул раз и навсегда – и такой, подобного которому больше нет и не будет. Кружки, мебель, оружие – у каждой созданной мастером вещи есть душа и имя. Нельзя ценить вещь, которая не заслуживает даже имени.
Я внимательно оглядел свою кружку. Волны и руны, украшающие её, были выгравированы до ужаса тщательно. Я бы, конечно, предпочёл, чтобы её звали Никогдашеньки-Не-Взорвусь, но не мог не признать, что кружка отличная.
– А почему ты назвал Набби сыном Лоретты, – спросил я, – а меня – сыном Натали?
– У гномов матриархат. Мы ведём родословные по материнской линии. И это опять-таки умнее, чем то, как заведено у вас. В конце концов, у любого существа может быть только одна биологическая мать. Не считая Хеймдалля, конечно – у него биологических матерей аж девять. Но это совсем другая история.
Мой мозг потихоньку начинал дымиться.
– Поехали дальше. Фрейя плачет червонным золотом. Сэм говорила, что червонное золото – это асгардская валюта.
– Да, но слёзы Фрейи – стопроцентное золото, чище не бывает. За кошель, полный слезинок, как у нас, большинство гномов готовы отдать правый глаз.
– Выходит, этот тип, которого ты зовёшь Младшим, согласится на сделку?
– Согласится, – сказал Блитцен. – А может быть, порубит нас в капусту. Не хочешь немного начос, пока мы ждём?

Глава 41. Блитцен заключает неудачную сделку

НАДО ОТДАТЬ ДОЛЖНОЕ НАББИ: предсмертную закуску он нам подал отличную.
Я успел умять примерно полтарелки вкуснейших чипсов, приправленных гуакомоле, когда явился Младший. Увидев его, я подумал: а не проще ли осушить Оппаньки до дна и взорваться? Потому что сразу было видно, шансы договориться с этим гномом невелики.
На вид Младшему было лет двести. С его черепа, покрытого старческими пятнами, свисали жидкие пряди седых волос. Сказать, что его борода была неряшливой, значило бы очень сильно обидеть всех нерях. Злобные карие глазки зыркали во все стороны с выражением типа «Ну и гадость. И это тоже гадость. А это и вовсе отвратительно». Как боец он выглядел вовсе не устрашающе – старик еле ковылял, опираясь на отделанные золотом ходунки, – но слева и справа от него вышагивали гномы-телохранители, такие мускулистые и крепкие, что сошли бы за боксёрские груши.
Все прочие клиенты быстро и тихо испарились, прямо как в старых вестернах. Мы с Блитценом встали.
– Младший, – приветственно кивнул Блитцен. – Спасибо, что согласился встретиться с нами.
– Наглец, – прорычал Младший.
– Не желаешь ли присесть на мой стул? – предложил Блитцен. – Это Дом Афедрона, созданный…
– Нет, спасибо, – сказал Младший. – Я уж лучше положусь на свои ходунки по имени Бабуля-Шкандыбуля, всем гериатрическим изделиям изделие, созданное руками сестры Бемби, моей личной сиделки.
Я прикусил себе щёку, чтобы ненароком не заржать. Мне почему-то показалось, что это было бы не слишком дипломатично.
– Это Магнус, сын Натали, – представил меня Блитцен.
Старый гном злобно уставился на меня:
– Я знаю, кто он. Нашёл Меч Лета. Не мог подождать, пока я умру? Я уже слишком стар для всей этой чепухи с Рагнарёком.
– Виноват, – сказал я. – Надо было посоветоваться с вами, прежде чем позволить Сурту убить меня, а валькирии – забрать в Вальгаллу.
Блитцен кашлянул. Телохранители уставились на меня так, будто я сумел-таки разогнать их скуку.
Младший визгливо рассмеялся:
– А ты мне нравишься. Прямой и грубый! Давай-ка взглянем на меч, раз такое дело.
Я продемонстрировал ему фокус с кулоном. В тусклом неоновом свете руны на клинке отливали оранжевым и зелёным.
Старый гном втянул воздух сквозь зубы:
– Да, это меч Фрейра, всё верно. Печальные новости.
– Тогда, может быть, – сказал Блитцен, – ты согласишься помочь нам?
– Помочь тебе? – прохрипел Младший. – Твой отец был моим заклятым врагом. Ты запятнал моё доброе имя. И теперь ты хочешь, чтобы я помог тебе? Да, Блитцен, в дерзости тебе не откажешь.
Жилы на шее Блитцена напряглись так, что казалось, накрахмаленный воротничок рубашки того и гляди лопнет:
– Вражда между нашими семьями не имеет к этому отношения, Младший. Сейчас главное – путы. Главное – не дать освободиться Фенриру.
– О, ну конечно. – Младший усмехнулся, обернувшись к телохранителям. – Тот факт, что у моего отца хватило гениальности, чтобы создать Глейпнир, а твой отец всю жизнь только и делал, что ставил под сомнение надёжность этих пут, – ну конечно, оба этих факта тут совершенно ни при чём.
Блитцен сжал в кулаке горлышко кошеля с золотыми слезами. Я испугался, как бы он не треснул Младшего этим мешком золота по маковке.
Но он сказал:
– Меч Лета перед тобой. Всего через шесть мидгардских ночей Сурт собирается освободить Волка. Мы, конечно, постараемся ему помешать, но ты сам знаешь, что у старых оков давно истёк срок эксплуатации. Нам нужно знать всё о путах, связывающих Волка. И нам нужны запасные путы – просто на всякий случай. А сделать их можешь только ты, остальные недостаточно искусны.
Младший приставил ладонь к уху:
– Повтори-ка, что ты сказал в конце?
– Ты гений, старый и вредный… – Блитцен заставил себя остановиться. – Только у тебя одного хватит умения создать новые путы.
– Верно, – усмехнулся Младший. – И так уж вышло, что у меня уже готовы запасные путы. Но заруби себе на носу: я сделал их не потому, что с Глейпнир что-то не так, и не потому, что меня беспокоят обвинения по части их качества со стороны вашей семейки, а просто потому, что предпочитаю быть готовым ко всему. Должен добавить – в отличие от твоего отца, который как последний дурак отправился в одиночку проверять, надёжно ли связан Фенрир, и позволил себя сожрать.
Я встал между ним и Блитценом, чтобы мой друг не бросился на старика с кулаками.
– Вот и хорошо, – сказал я. – Ребята, сейчас не время. Младший, если у вас есть запасные путы, это просто класс. Давайте обсудим цену. И кстати, нам нужна ещё… пара серёжек.
– Хе! – Младший утёрся. – Ну конечно. Серьги. Для матери Блитцена, надо полагать. А что вы предлагаете в качестве платы?
– Блитцен, – сказал я, – покажи ему.
У Блитцена всё ещё глаз дёргался от злости, но он развязал кошель и высыпал немного золота себе на ладонь.
– Ха! – крякнул Младший. – Хорошая цена… если бы покупателем был не Блитцен. Ладно, я продам вам то, что вы хотите, но сначала я должен отомстить за опороченное доброе имя моей семьи. Сейчас самое время раз и навсегда решить всё между нами. Что скажешь, сын Фрейи? Состязание: ты и я. Ставка и правила обычные.
Блитцен попятился к барной стойке и вжался в неё. Он так заизвивался, что я почти поверил, что он произошёл от червя. (Стереть! Эй, долговременная память, я кому сказал?!)
– Младший… – промямлил он. – Знаешь, я не могу, никак не получается…
– Скажем, завтра, на мохосвете? – предложил Младший. – Жюри пусть возглавит кто-нибудь незаинтересованный, к примеру, Набби, который, уверен, не подслушивает нас сейчас, прячась под стойкой.
Что-то ударилось о помост за стойкой, и приглушённый голос Набби произнёс:
– Сочту за честь.
– Значит, решено, – улыбнулся Младший. – Ну, Блитцен? Я бросил тебе вызов по всем правилам наших древних обычаев. Согласен ли ты защитить честь своей семьи?
– Я… – Блитцен повесил голову. – Где встретимся?
– В кузнях на площади Кеннингов, – ответил Младший. – Будет весело. Пока, мальчики. Мне не терпится рассказать обо всём сестре Бемби. – И старый гном поковылял на выход, а его телохранители пристроились в кильватере.
Едва они вышли, Блитцен мешком рухнул на Дом Афедрона и залпом осушил Златую Чару.
Набби вылез из-под стойки и заново наполнил кубок Блитцена. Его брови-гусеницы при этом озабоченно извивались.
– Это за счёт заведения, Блитцен. Ты был хорошим парнем.
И он удалился на кухню, бросив нас с Блитценом и Тейлор Сфит, которая к тому времени распевала: «Я знаю места». В подземном гномьем мире слова песни обретали новый смысл.
– Может, всё-таки объяснишь, что это было? – спросил я Блитцена. – Что ещё за состязание на мохосвете? И кстати, что такое «мохосвет»?
– Мохосвет… – Блитцен упрямо смотрел в свой кубок, – это то, что у гномов заменяет рассвет, время, когда мох начинает светиться. А состязание… – Он чуть не плакал. – Ничего страшного. Уверен, дальше ты справишься со своим квестом и без меня.
В эту самую минуту двери распахнулись, и в бар ввалились Хэртстоун и Сэм. Выглядело это так, будто их выкинули из машины на полном ходу.
– Они живы! – закричал я. – Блитц, смотри!
Хэртстоун от радости не мог говорить даже на языке жестов. Он бросился к Блитцену и так его обнял, что чуть не уронил со стула.
– Ну-ну, дружище. – Блитцен рассеянно похлопал его по спине. – Я тоже рад тебя видеть.
Сэм не стала бросаться мне на шею, но хоть постаралась улыбнуться. Она была вся исцарапанная, с ног до головы в листьях и веточках, но вроде бы цела.
– Магнус, я рада, что ты ещё не умер. Не хотела опоздать к этому моменту.
– Спасибо, аль Аббас. Что с вами произошло, ребята?
Она пожала плечами:
– Мы прятались под хиджабом сколько могли.
Во всей этой кутерьме я и забыл про фокус с платком.
– Да что это было-то? У тебя хиджаб-невидимка?
– Он не делает меня невидимой. Это просто маскировка. Всем валькириям выдают лебяжьи плащи, чтобы мы могли спрятаться, когда нужно. А я ношу свой как хиджаб.
– Но ты не превратилась в лебедя. Вы с Хэртом стали точь-в-точь как мох на дереве.
– Он разное умеет. В общем, мы сидели под ним, пока белка не убралась. После её лая мне было худо – хорошо, что на Хэрта она не подействовала. Мы стали карабкаться по Иггдрасилю…
«Нас хотел съесть лось», – показал на языке жестов Хэртстоун.
– Пардон? – не понял я. – Лось?
Хэрт раздражённо крякнул и показал по буквам: «О-Л-Е-Н-Ь. Животных два, знак один».
– А, так уже понятнее, – сказал я. – Вас хотел сожрать олень.
– Да, – подтвердила Самира. – Даин или Дунейр – в общем, один из оленей, которые бродят по Мировому Древу. Мы удрали от него, но свернули не туда и попали в Альвхейм.
Хэртстоун содрогнулся и показал: «Ненавижу».
– И вот мы здесь, – закончила Самира и повернулась к Блитцену, который так и сидел, как пыльным мешком пристукнутый. – А что у вас происходит?
Я коротко рассказал им о том, как мы побывали у Фрейи и о чём поговорили с Младшим. Услышав это, Хэртстоун одной рукой опёрся о стойку, а второй показал по буквам «М-а-с-т-е-р-и-т-ь?» и отчаянно замотал головой.
– В смысле «мастерить»? – переспросил я.
– Гномы состязаются в том, – объяснил Блитцен, – кто лучше мастерит вещи. Выигрывает более искусный мастер.
Сэм задумчиво побарабанила пальцами по своему боевому топору:
– Судя по твоему лицу, похоже, в своём мастерстве ты не уверен.
– Мастерить – это вообще не моё, – сказал Блитцен.
«Неправда», – возразил Хэрт.
– Хэртстоун, – сказал Блитцен, – даже если бы я здорово умел делать разные штуки, Младший – самый искусный мастер среди ныне живущих гномов. Он от меня мокрого места не оставит.
– Да брось, – сказал я. – Ты справишься. А если вдруг нет, мы придумаем другой способ, как заполучить эти путы.
Блитцен посмотрел на меня с тоской:
– Всё куда хуже, малыш. Если я проиграю, мне придётся заплатить головой. Такова традиционная ставка.

Глава 42. Мы устраиваем предсмертную вечеринку с яичными рулетами

НОЧЁВКА ДОМА У БЛИТЦЕНА стала лучшим моментом в этом путешествии. Хотя ничего особенного в его квартире не было.
Блитцен снимал третий этаж таунхауса. На другой стороне улицы был «Свартальв-март» (ага, и такое бывает). Для человека, то есть гнома, которому на следующий день предстоит лишиться головы, Блитцен проявил чудеса гостеприимства. Он извинился, что у него не прибрано (хотя, на мой взгляд, квартира сияла чистотой), разогрел в микроволновке яичные рулеты, намешал литр безалкогольного коктейля «Сержант Пеппер» и притащил упаковку «Пенного мёда от Фьялара» (шесть совершенно разных бутылок, любовно изготовленных вручную из разноцветного стекла).
Мебели в квартире было не так много, зато выглядела она стильно: угловой диван и два футуристических кресла. Наверное, их как-то звали, и возможно, они даже славились чем-то среди мягкой мебели, однако Блитцен не удосужился нас познакомить. На кофейном столике было аккуратно разложено множество журналов о гномьей мужской моде и интерьерном дизайне.
Сэм и Хэрт сидели рядом с Блитценом, пытаясь его утешить, а я мерил шагами гостиную. Я злился и чувствовал себя виноватым: ведь это из-за меня Блитцену теперь грозит смерть. А он и так немало рисковал ради меня. И два года жил на улицах Бостона, приглядывая за мной, хотя мог бы сидеть тут и закусывать пенный мёд яичными рулетами. Пытаясь защитить меня, он бросился на повелителя огненных великанов, вооружившись игрушечным дорожным знаком. А теперь ему светит лишиться головы в жёстких ремесленных состязаниях со злобным пенсионером.
И при всём при этом мне не давали покоя мысли о гномьем подходе к ремеслу и его плодам. У нас в Мидгарде большинство вещей – сущий хлам, они постоянно ломаются, и люди покупают новые. Этот хлам позволял мне выжить целых два года: я копался в выброшенных вещах, выискивая, что можно использовать, продать или, на худой конец, бросить в костёр, чтобы согреться.
Интересно, думал я, каково жить в Нидавеллире, где каждый предмет, вплоть до последней чашки или стула, создан на века. Возможно, меня бы достало каждое утро припоминать все достижения моих башмаков, прежде чем обуться – зато я был бы уверен, что это замечательные башмаки.
И тут я подумал о Мече Лета. Фрейя советовала мне подружиться с ним. Она явно считала, что у этого оружия есть мысли и чувства.
«У каждой созданной мастером вещи есть душа», – сказал Блитцен.
Может быть, я не представился мечу как полагается… Может быть, надо относиться к нему, как к одному из моих товарищей…
– Блитцен, у тебя же должна быть какая-то специализация, – тем временем говорила Самира. – Что ты изучал в ремесленном училище?
– Дизайн одежды, – шмыгнул носом Блитц. – Я сам разработал свою программу обучения. Но пошив одежды так официально и не признали ремеслом. Они хотят, чтобы я обстукивал молотом раскалённые чушки или клепал механизмы! А я это толком не умею.
«Умеешь», – жестом показал Хэрт.
– Но не когда на меня давят! – заявил Блитцен.
– Я не догоняю, – вмешался я. – Почему проигравший должен умереть? И кто определяет победителя?
Блитцен таращился на обложку журнала «Ежеквартальный гном»: «Новые образы на весну! 100 способов применения кожи варга в вашем гардеробе».
– Каждый соперник делает по три предмета. Это может быть что угодно. В конце дня судьи оценивают каждый предмет: насколько он полезен, красив, надёжен и так далее. Они могут начислять баллы за что угодно. Побеждает тот, кто набрал больше баллов. Его соперника казнят.
– Должно быть, у вас не часто проводятся такие состязания, – заметил я, – если проигравшему отрубают голову.
– Это традиционная ставка, – пояснил Блитцен. – Сейчас голову редко ставят на кон. Просто Младший старомоден. И к тому же меня ненавидит.
– Это как-то связано с твоим папой и Фенриром?
Хэрт замотал головой, показывая мне, чтобы я заткнулся, но Блитцен похлопал его по колену:
– Всё нормально, дружище. Они имеют право знать.
Блитц откинулся на спинку дивана и вдруг успокоился, словно неотвратимо надвигающаяся гибель перестала его волновать. Мне стало не по себе. Если бы он бегал по стенкам, было бы не так тревожно.
– Помнишь, я говорил, что гномы делают вещи на века? – начал он. – На самом деле гномы и живут много веков.
Я внимательно оглядел бороду Блитцена. Интересно, он её красит, чтобы скрыть седину?
– Сколько тебе лет?
– Двадцать, – ответил Блитцен. – Но Младшему… ему скоро стукнет пять сотен. Его отец Эйтри был одним из самых прославленных мастеров в истории гномьего народа. Он прожил больше тысячи лет и создал много значимых вещей для богов.
– Даже я о нем слышала, – сказала Самира, надкусив яичный рулет. – Он вошёл в легенды. Это он сделал молот Тора.
Блитц кивнул:
– Как бы там ни было, Глейпнир, возможно, самая важная его работа, важнее даже молота Тора. Эти путы удерживают Фенрира Волка, и тем самым защищают миры от гибели.
– Пока всё понятно, – сказал я.
– Штука в том, что Глейпнир делали в спешке. Боги потребовали срочно помочь им. Они уже пытались связать Фенрира двумя крепчайшими цепями. Окно возможностей закрывалось, а Волк с каждым днём набирал силу. Ещё немного – и уже ничто не смогло бы остановить его. И Эйтри… в общем, он сделал, что мог. По-видимому, путы пока выполняют свою задачу. Но тысяча лет – долгий срок, даже для гномьей работы. А ведь эти путы днём и ночью дёргает и растягивает самый сильный волк во Вселенной. Мой отец Били был великим мастером по созданию верёвок и канатов. Долгие годы он пытался убедить Младшего, что Глейпнир надо заменить. Младший не желал ничего слышать – он утверждал, что время от времени наведывается на остров, где связан волк, чтобы проверить путы, и клялся, что с Глейпнир, мол, всё в полном порядке. Он думал, что мой отец просто хочет испортить репутацию его семьи. В конце концов папа… – Голос Блитцена надломился.
Хэртстоун сказал жестами: «Ты не обязан рассказывать».
– Ничего. – Блитцен прокашлялся. – Младший использовал всё своё влияние, чтобы настроить других гномов против отца. Наша семья потеряла бизнес. Никто не покупал то, что создавал Били. И тогда папа сам отправился на остров Лингви. Он хотел проверить путы и доказать, что их нужно заменить. Но так и не вернулся. А несколько месяцев спустя гномий патруль нашёл… – Он закрыл глаза и покачал головой.
Хэрт знаками показал: «Одежду. Разорванную. Вынесло волнами на берег».
То ли Самира научилась немного понимать язык жестов, то ли просто уловила общую идею, но она в ужасе прижала кончики пальцев к губам:
– Блитц, я так тебе сочувствую!
– Ну вот, – сказал он. – Теперь вы знаете. А Младший затаил обиду. Мало ему, что папа умер. Он и меня хочет опозорить и убить.
Я поставил свой стакан на кофейный столик:
– Блитц, думаю, все со мной согласятся, если я скажу, что Младший может засунуть свою Бабулю-Шкандыбулю себе в…
– Магнус! – остановила меня Самира.
– А что? Этому старикашке самому надо оторвать голову самым неприятным образом. Как мы можем помочь Блитцену выиграть состязание?
– Спасибо, малыш. – Блитцен медленно поднялся на ноги. – Но тут ничем не поможешь. Я… извините, я пойду… – Он, волоча ноги, ушёл в спальню и закрыл за собой дверь.
Самира задумчиво поджала губы. Из кармана её пальто так и торчала веточка Иггдрасиля.
– Может, этот Младший не так уж и искусен? Он ведь уже очень старый, разве нет?
Хэртстоун размотал свой шарф и швырнул его на диван. В Нидавеллире ему явно приходилось туго. Зелёные жилки на шее выступили резче обычного. Волосы наэлектризовались и стояли дыбом, словно побеги, тянущиеся к солнцу.
«Младший – очень хороший мастер», – показал он. А потом сделал такой жест, как будто разорвал лист бумаги пополам и выкинул клочки на ветер. Это значило «безнадёжно».
Мне захотелось начать швыряться в окно бутылками «Пенного мёда от Фьялара»:
– Но Блитцен ведь тоже кое-что умеет? Или ты просто пытался подбодрить его?
Хэрт встал и подошёл к столу, стоящему у стены столовой. Я до сих пор не обращал на этот предмет особого внимания, но Хэртстоун нажал что-то на его поверхности – похоже, там был замаскированный рычаг, – и столешница поднялась, как створка морской раковины. Под ней оказалась большая световая панель. Она включилась, и от неё разлилось тёплое золотистое сияние.
– Солярий! – Стоило мне это произнести, как я всё понял. – Когда ты впервые попал в Нидавеллир, Блитцен спас тебе жизнь… Так вот как он это сделал! Соорудил эту штуку, чтобы добыть для тебя солнечный свет.
Хэрт кивнул и показал: «Я впервые использовал магию рун. Ошибся. Провалился в Нидавеллир. Чуть не умер. Блитцен может мастерить вещи. Очень умело. Но не в стрессе. Состязание… Нет».
Сэм обхватила руками колени:
– Так что нам делать? Ты можешь использовать магию, чтобы помочь ему?
Хэрт, поколебавшись, ответил: «Кое-что могу. Перед состязанием. Этого мало».
Я перевёл это Самире и спросил:
– Чем я могу помочь?
«Защищай его, – ответил Хэрт. – Младший попытается устроить д-и-в-е-р-с-и-ю».
– Диверсию? – Я нахмурился. – А разве это по правилам?
– Я слышала о таком, – сказала Самира. – В гномьих состязаниях разрешается тайком путать карты сопернику: главное, чтобы тебя не поймали. Вмешательство должно выглядеть как несчастный случай – по крайней мере, у судей не должно быть доказательств, что это подстроил соперник. Но Младшему-то зачем жульничать?
«Он сжульничает. – Хэрт сделал такой жест, будто запирал что-то на крючок. – Из вредности».
– Хорошо, – сказал я. – Буду защищать Блитца.
«Всё равно мало. – Хэрт многозначительно уставился на Самиру. – Единственная надежда – спутать карты Младшему».
Когда я перевёл это Сэм, она сделалась серой, как гном на солнце.
– Нет! – Она погрозила Хэртстоуну пальцем. – Ни за что! Я же тебе говорила!
«Блитц может умереть, – возразил Хэрт. – А тебе не впервой».
– О чём это вы? – спросил я. – Что тебе не впервой?
Самира вскочила на ноги. Напряжение в комнате внезапно повысилось до предела.
– Хэртстоун, ты сказал, что никогда об этом и словом ни обмолвишься. Ты обещал. – Она взглянула на меня так, что у меня мигом пропала охота расспрашивать дальше. – Извините. Мне нужно подышать воздухом. – И выскочила из квартиры.
Я уставился на Хэртстоуна:
– Что это было?
Его плечи поникли. Взгляд сделался тусклым, словно он потерял последнюю надежду.
«Ошибка», – показал Хэрт. А потом залез в свой солярий и подставил лицо свету. Тень, которую он отбрасывал на пол, походила на волка.

Глава 43. Состязание по изготовлению декоративных крякв объявляется открытым

ПЛОЩАДЬ КЕННИНГОВ смахивала на баскетбольную площадку, только без стоек с корзинами. Прямоугольник потрескавшегося асфальта, огороженный проволочной сеткой. С одной стороны – ряд каменных столбов, украшенных резьбой – головами драконов и сколопендр, физиономиями троллей. По другую сторону – трибуны, забитые гномами-зрителями. На самой площадке, там, откуда в баскетболе делаются штрафные броски, располагались две открытые кузницы, готовые к работе. В каждой был горн с мехами для поддержания огня, набор наковален, несколько крепких столов и стойка с инструментами, похожими на пыточные.
Зрители явно нацелились провести на трибунах весь день: они принесли с собой вентиляторы, пледы и корзинки для пикника. Несколько предприимчивых гномов припарковали неподалёку фургоны с едой. На вывеске «Сласти ручной работы от Айри» был изображён вафельный рожок, из которого вырастал трёхэтажный дворец из мороженого. К фургончику с надписью «Буррито Бумбурра для бранча» выстроились в очередь гномов двадцать, и я пожалел, что позавтракал чёрствым пончиком дома у Блитцена.
Когда мы подошли к площади, зрители приветствовали Блитцена жиденькими аплодисментами. Самиры нигде не было видно. Она так и не вернулась ночью в квартиру Блитцена, и я не знал, злиться на неё или начинать волноваться.
Младший уже ждал нас, опираясь на свои позолоченные ходунки. За спиной у него маячили телохранители, одетые, как и их босс, в рабочие комбинезоны и кожаные рукавицы.
– Так-так, Блитцен, – усмехнулся Младший. – Мох уже десять минут как светится. Ты что, решил отоспаться напоследок?
Блитцен выглядел так, будто вообще не спал. Глаза у него были красные и ввалившиеся. Весь последний час перед выходом из дома он мучительно решал, что надеть, и в итоге остановился на прямых серых брюках с чёрными подтяжками, белой сорочке, чёрных остроносых туфлях и шляпе «поркпай». Как бы ни оценили его работу судьи, в конкурсе на самый стильный наряд для работы в кузнице он бы точно выиграл.
Он рассеянно посмотрел по сторонам:
– Начнём?
Толпа радостно взревела. Хэртстоун отправился с Блитценом в кузницу. После ночи в солярии кожа эльфа сделалась розовой, словно его вымочили в паприке. Перед выходом из дома он использовал руну, чтобы при помощи магии помочь Блитцену почувствовать себя отдохнувшим и сосредоточенным, и в результате сам сделался измотанным и рассеянным. Несмотря на это, Хэртстоун усердно раздувал огонь в горне, пока Блитцен бродил по кузнице в лёгкой оторопи, разглядывая стойки с инструментами и корзины с рудой.
Тем временем Младший бодро ковылял на своих ходунках по кузне и орал на одного из телохранителей, чтобы тот принёс ему железную чушку и мешок костяной стружки. Второй громила остался стоять на страже, готовый пресечь любые попытки помешать боссу работать.
Я же встал на страже Блитца, хотя и сомневался, что могу выглядеть так же устрашающе, как гном-качок в комбинезоне. (Да, эта мысль не радовала.)
Примерно час спустя адреналин в моей крови рассосался, и я начал понимать, почему зрители притащили с собой корзинки для пикника. Состязания в мастерстве – не самый быстрый вид спорта. Изредка зрители аплодировали Младшему или одобрительно бормотали, когда он особенно удачно ударял молотом или с шипением окунал металлическую заготовку в чан с водой. Набби и ещё двое судей расхаживали между кузницами, делая пометки в планшетах. Но я всё утро только тем и занимался, что торчал с Мечом Лета наголо и пытался не выглядеть идиотом.
Пару раз, впрочем, мне нашлась работа. Сначала откуда-то прилетела стрела, явно нацеленная в Блитцена. Я даже понять ещё ничего не успел, а Меч Лета сам взметнулся и разрубил её пополам. Зрители наградили меня аплодисментами, но я бы обрадовался им куда больше, если бы в этом подвиге была хоть какая-то моя заслуга.
Чуть позже на меня из-за границы поля, вращая над головой боевой топор и крича: «УБЬЮ!!!», ринулся какой-то гном. Я треснул его рукоятью меча по макушке. Он рухнул. Зрители снова вежливо поаплодировали.
Младший вовсю колотил молотом по раскалённому докрасна металлическому цилиндру размером с ружейный ствол. Он уже соорудил дюжину механизмов, которые, видимо, собирался как-то подсоединить к этой штуке, но что именно должно получиться в итоге, я не догадывался. Ходунки старику ничуть не мешали. Конечно, ковылял по кузнице он не быстро, зато на месте стоял без проблем. А мышцы на его руках, закалённые веками работы у наковальни, от возраста ничуть не ослабели.
Тем временем Блитцен скорчился над своей наковальней, вооружившись парой щипцов-утконосов, и собирал с их помощью какую-то фигурку из тонких металлических пластинок. Хэртстоун стоял рядом и, истекая потом, качал мехи.
Я изо всех сил старался не волноваться из-за того, что Хэрт выглядит совершенно обессиленным, Самира куда-то пропала, а Блитцен то и дело бросает утконосы и начинает оплакивать свою работу.
Наконец Набби провозгласил:
– Десять минут до утреннего перерыва!
Блитцен всхлипнул и присобачил ещё один кусочек металла к своему изделию. То, что получилось, напоминало утку.
Внимание большинства зрителей было приковано к другой кузне, где Младший приделывал к своему цилиндру разные механизмы. Потом он, хромая, подошёл к горну и раскалил всю конструкцию докрасна. Уверенно держа цилиндр клещами, он очень осторожно положил его на наковальню и занёс молот.
И когда молот опускался, что-то пошло не так. Младший заорал. Удар молота пришёлся совсем не туда, куда надо, и расплющил цилиндр. Приделанные к нему механизмы разлетелись во все стороны. Младший попятился, прижав ладони к лицу.
Телохранители бросились к нему:
– Что?! Что случилось?!
Мне было плохо слышно, о чём они говорили, но, насколько я смог разобрать, какое-то насекомое ужалило Младшего между глаз.
– Ты её прихлопнул? – спросил один из громил.
– Нет! Проклятая тварь улетела! Скорее, пока цилиндр не остыл…
– Время! – объявил Набби.
Младший топнул ногой с досады и выругался. Оглядев своё погубленное творение, он принялся орать на телохранителей.
Я отправился посмотреть, как там Блитцен. Мой друг мешком сидел на краю наковальни, шляпа его съехала на затылок, одна подтяжка сползла.
– Как дела, приятель? – спросил я.
– Ужасно. – Он показал на плод своих трудов. – Я сделал утку.
– Ага… – Я изо всех сил пытался придумать, как бы его похвалить. – Очень миленькая уточка. Это клюв, да? А это крылья?
Хэртстоун сел рядом с нами прямо на асфальт.
«Утки, – сказал он на языке жестов. – Всегда утки».
– Извини, – простонал Блитцен. – Когда я нервничаю, у меня всегда получаются кряквы. Не знаю почему.
– Не переживай, – утешил его я. – Младший всё равно в пролёте. Его первый проект слегка разлетелся вдребезги.
Блитцен попытался отряхнуть сажу с белой рубашки:
– Это меня не спасёт. На первой работе Младший обычно только разогревается. У него осталось ещё два тура, чтобы стереть меня в порошок.
– Эй, ты это брось. – Я порылся в нашем пакете с припасами и достал фляжки с водой и крекеры с арахисовым маслом.
Хэртстоун набросился на еду, как оголодавший эльф. Поев, он сел и направил луч фонарика себе на лицо, пытаясь насытиться его светом. Блитцен едва притронулся к воде.
– Никогда я к этому не стремился, – бормотал он. – Все эти состязания в мастерстве, волшебные вещицы… Я всегда хотел всего лишь разрабатывать модели качественной одежды и продавать их по разумной цене в собственном магазине.
Я уставился на его мокрый от пота воротничок и вспомнил слова Фрейи: «По части тканей и фасонов Блитцен настоящий гений. Другие гномы не ценят его мастерство, но, по-моему, оно выше всех похвал».
– Так вот о чём ты мечтаешь, – понял я. – И вот зачем тебе понадобилось пить из источника Мимира – ты хотел узнать, как открыть собственный магазин?
Блитцен нахмурился:
– Не только. Я хотел идти за своей мечтой. Хотел, чтобы гномы перестали надо мной смеяться. Хотел отомстить за смерть отца и восстановить доброе имя моей семьи! Но нельзя получить всё и сразу. Я отправился к Мимиру за советом.
– И… что он сказал?
Блитцен беспомощно пожал плечами:
– Четыре года службы – такова была плата за право испить из источника. Мимир сказал, что цена знания и есть ответ на мой вопрос. Что, служа ему, я получу желаемое. Вот только ничего я не получил. А теперь скоро умру.
«Нет, – возразил Хэрт на языке жестов. – Однажды твоя мечта сбудется».
– И как же, по-твоему? – спросил Блитцен. – Без головы, знаешь ли, трудновато заниматься кройкой и шитьём.
У меня внутри, где-то под ложечкой, ворочалось несколько раскалённых докрасна идей, оформляясь в заготовку, из которой уже могло что-то получиться. Если, конечно, это была не изжога от крекеров с арахисовым маслом. Я думал о том, что мой меч может превращаться в кулон, а хиджаб Самиры на самом деле представляет собой высокотехнологичный магический камуфляж…
– Блитц, в следующих двух турах ты сделаешь такое, что все ахнут.
– И почему ты так уверен? А вдруг я запаникую и опять сварганю утку?
– Ты хочешь создавать одежду, верно? Вот и займись.
– Малыш, мы в кузнице, а не в ателье. Кроме того, моделирование одежды официально не считается ремеслом.
– А сможешь сделать доспехи?
Блитцен задумался:
– Ну, это можно, но…
– А сможешь сделать модный наряд, который вдобавок защищал бы как доспехи?
У Блитцена отвисла челюсть:
– Бальдровы баклуши! Малыш, а ведь возможно, в этом что-то есть… – Он вскочил на ноги и принялся метаться по кузнице, собирая инструменты.
Хэрт посмотрел на меня, сияя улыбкой – в буквальном смысле сияя, потому что он всё ещё светил фонариком себе в лицо. Свободной рукой он легонько постучал себя пальцами по голове – на языке жестов это означает «гений».
Когда Набби объявил, что перерыв окончен, я взялся качать мехи, чтобы дать Хэртстоуну передохнуть, а эльф встал на страже. Поддерживать огонь в горне оказалось примерно так же весело, как крутить педали велотренажёра в духовке.
Спустя какое-то время Блитцен велел мне оставить мехи в покое и помочь ему мастерить. Я оказался в этом деле совершенно безнадёжен, зато возможность заваливать меня ценными указаниями, похоже, придавала Блитцену уверенности.
– Нет, сюда положи. Нет, большие клещи! Держи крепко, малыш! Это не крепко!
Я потерял счёт времени. Что там пытался соорудить Блитцен, я толком не видел. Что-то небольшое, клёпанное из кольчуги. Я думал о Мече Лета, который снова висел у меня на шее в виде кулона.
Я вспомнил, как шёл от причалов к Копли-сквер, еле соображая от голода и усталости, и фантазировал, будто говорю с мечом. Вспомнил, что иногда меч вроде бы гудел мне в ответ, а иногда не подавал никаких признаков жизни, иногда направлял мою руку, а иногда становился совершенно неподъёмным. Если у него и правда есть душа, если он может чувствовать – то выходит, что я вроде как слишком мало ему доверяю. Я же всю дорогу обращался с ним, как с опасным куском металла. А надо было – как с личностью.
– Спасибо, – пробормотал я себе под нос, стараясь не чувствовать себя идиотом. – Ты спас жизнь моему другу, когда отбил ту стрелу. Надо было поблагодарить тебя раньше.
Кулон у меня на шее вроде бы потеплел, хотя в такой близости от горна сказать наверняка было трудно.
– Сумарбрандер, – сказал я. – Тебе ведь больше нравится, когда тебя так называют? Прости, что не прислушивался к тебе.
«Хммм», – с сомнением прогудел кулон.
– Ты не просто меч, – продолжал я. – Ты можешь не только рубить и кромсать. Ты…
Тут Набби на другом конце поля выкрикнул:
– Десять минут до перерыва!
– О боги! – охнул Блитцен. – Я не могу… Малыш, подай мне тот текстурный молоток, быстро!
Его руки так и порхали, хватая то один инструмент, то другой, что-то подравнивая и улучшая. Я по-прежнему не понимал, что у него получилось. Выглядела эта штука просто как длинная ровная кольчужная лента. Но Блитцен работал так, будто от этого зависела его жизнь. Впрочем, так оно и было.
Наконец он свернул кольчужную ленту, завязал узлом, придав ей форму, и спаял края.
– Это же галстук! – дошло до меня. – Блитцен, я понял, что ты сделал.
– Спасибо. И заткнись. – Он поднял паяльник и крикнул: – Готово!
И в это самое мгновение со стороны второй кузницы донёсся страшный грохот.
– ГАААА! – заорал старый гном.
Все зрители на трибунах вскочили на ноги.
Младший сидел на земле, закрыв лицо ладонями. На его верстаке остывал покорёженный кусок металла.
Телохранители бросились на помощь боссу.
– Проклятая тварь! – выл Младший. Из переносицы у него текла кровь. Он оглядел свои ладони, но, по-видимому, убитого насекомого на них не обнаружил. – На этот раз я прихлопнул её, я уверен! Где же она?!
Набби и остальные судьи хмуро уставились на нас, словно заподозрив, что это мы каким-то образом подстроили нападение насекомого-камикадзе.
– Перерыв на обед! – объявил Набби. – До вечера соперники должны создать ещё по одному предмету!
Мы ели второпях – Блитцену не терпелось продолжить работу.
– Я понял, как надо! – приговаривал он. – Понял! Малыш, я твой вечный должник!
Я покосился на кузницу Младшего. Его телохранители недобро смотрели на меня, сжимая и разжимая кулаки.
– Давай сначала доживём до конца состязания, – сказал я. – Жаль, Сэм куда-то пропала. Возможно, потом нам придётся прорываться с боем.
Когда я упомянул Сэм, Хэрт как-то странно посмотрел на меня.
– Что? – спросил я.
Он покачал головой и принялся доедать сэндвич с водяным крессом.
Последний тур пролетел быстро. Я стоял на страже, и зевать мне было некогда. Должно быть, Младший нанял ещё нескольких гномов, чтобы навредить Блитцену: не проходило и получаса, как что-нибудь прилетало – то копьё откуда-то со зрительских трибун, то гнилое яблоко, нацеленное Блитцену в голову, то хищный дрон на паровой тяге, то парочка гномов в зелёных трико и с бейсбольными битами (лучше не спрашивайте). И каждый раз Меч Лета направлял мою руку, помогая устранить угрозу. Я больше не забывал благодарить его.
Я уже почти слышал его голос: «Ага, ладненько. Угу. Пожалуй». Похоже, он постепенно оттаивал, прощая мне то, что я так долго не обращал на него внимания.
Хэртстоун носился по кузнице, подавая Блитцену материалы и инструменты. На этот раз Блитц мастерил из металлической сетки что-то побольше и посложнее, чем галстук. Что бы это ни было, работа явно доставляла ему удовольствие.
Наконец он отложил давчик и крикнул:
– Готово!
И в эту самую минуту Младшего постигла самая зрелищная неприятность. Телохранители теперь стояли рядом с ним, готовые отразить новую атаку ужасного насекомого, но это не помогло. Когда молоток Младшего уже опускался для последнего ювелирного удара, с неба спикировала чёрная точка. Слепень ужалил старого гнома в лицо, да так сильно, что того повело в сторону. Вопя и раскачиваясь, Младший по инерции махнул молотком в сторону, вырубил одного телохранителя, другого, разнёс всё, что лежало на обоих верстаках, и наконец, смахнув на асфальт своё третье творение, рухнул сам.
Вообще-то нет ничего смешного в столь унизительном поражении старого гнома. Но это всё равно было смешно. Наверное, потому, что этот гном был таким злобным и мерзким типом.
И пока он крушил свою кузню, Набби позвонил в колокольчик.
– Состязание окончено, – объявил он. – Время оценить изделия… и казнить проигравшего!

Глава 44. Младший получает в награду мешок слёз

СЭМ ВЫБРАЛА именно эту минуту, чтобы наконец присоединиться к нам. Она пробралась сквозь толпу, кутаясь в хиджаб так, что лица почти не было видно. Одежда у неё была вся в саже, будто она просидела ночь в печной трубе.
Я уже хотел заорать, где её носило, но тут заметил, что под глазом у Сэм красуется синяк, а губа распухла.
– Что случилось? – спросил я. – Ты в порядке?
– Подралась немного, – ответила она. – Пустяки. Не отвлекайся, сейчас судьи будут оценивать работы.
Зрители столпились вокруг двух столов на краю поля, где были выставлены плоды трудов Младшего и Блитцена. Блитцен стоял, заложив руки за спину, и вид имел весьма уверенный, невзирая на лопнувшие подтяжки, грязную рубашку и мокрую от пота шляпу.
У Младшего было разбито в кровь всё лицо, и он едва стоял, цепляясь за свои ходунки. Взгляд у него был как у серийного убийцы после трудного рабочего дня.
Набби и остальные судьи расхаживали вокруг столов, изучая изделия соперников и делая пометки в своих планшетах.
Наконец Набби повернулся к зрителям, выгнул дугой свои неподражаемо гибкие брови и попытался улыбнуться.
– Итак, – сказал он. – Спасибо, что пришли на эти состязания, спонсором которых выступает «Таверна Набби», всем тавернам таверна, построенная руками Набби, таверна, где вы можете попробовать «Портер Набби» – пиво, отведав которого, вы уже не захотите никакого другого. Сейчас наши соперники представят свои творения, созданные в первом туре. Блитцен, сын Фрейи, прошу!
Блитцен указал на первое из своих изделий:
– Это утка.
Набби заморгал:
– И… для чего она?
– Если нажать ей на спинку… – Блитцен нажал, и утка раздулась как испуганная рыба-ёж, став втрое больше, – она превращается в большую утку.
Второй судья задумчиво поскрёб подбородок, скрытый буйной растительностью:
– И всё?
– Ну да, – кивнул Блитцен. – Я назвал её «Саморасширяющаяся утка». То, что нужно, если вам нужна маленькая металлическая утка. Или металлическая утка побольше.
Третий судья повернулся к своим коллегам:
– Украшение для сада? Тема для разговора? Приманка?
Набби кашлянул:
– Спасибо, Блитцен, сын Фрейи. Теперь твой черёд, Эйтри Младший, сын Эдны. Что ты создал в первом туре?
Младший вытер залитые кровью глаза и поднял расплющенный металлический цилиндр, из которого торчали какие-то пружины и клапаны.
– Это самонаводящаяся противотролльная торпеда! Будь она цела, она могла бы уничтожить любого тролля в радиусе полумили! И её можно было бы использовать снова и снова!
Толпа восхищённо загомонила.
– А она работает? – спросил второй судья.
– Нет! – признал Младший. – Но если бы работала…
– Однако она не работает, – перебил третий. – Так что собой представляет твоё изделие по факту?
– Бесполезный металлический цилиндр! Последний удар молотком разрушил весь мой труд! – прорычал Младший. – Но я не виноват!
Судьи посовещались и сделали какие-то пометки в планшетах.
– Итак, в первом туре, – подвёл итог Набби, – мы имеем саморасширяющуюся металлическую утку против бесполезного металлического цилиндра. Пока что разрыв между соперниками невелик. Блитцен, что ты создал во втором туре?
Блитц с гордостью продемонстрировал своё кольчужное изделие:
– Бронегалстук!
Судьи, как по команде, опустили свои планшеты:
– Что?!
– О, бросьте! – Блитцен повернулся к публике. – Кому-нибудь из вас доводилось попадать в неудобное положение, когда вы не могли подобрать подходящий галстук к бронежилету?
Какой-то гном в задних рядах поднял руку.
– Вот видите? – воскликнул Блитцен. – Этот галстук – не только модный аксессуар, но и отличная защита от пуль, вплоть до калибра семь шестьдесят два. А кроме того, его можно носить и как шейный платок!
Судьи нахмурились, однако на часть зрителей это произвело впечатление. Они задумчиво оглядывали свои рубашки, явно размышляя о том, как сильно их костюму недостаёт кольчужного галстука.
– Теперь ты, Младший. – Набби повернулся к старому гному. – Каково твоё второе творение?
– Чаша Бесконечности! – Младший указал на бесформенный ком металла. – Вмещает бесконечное количество жидкости, что незаменимо в путешествиях по безводным землям.
– Э… – Набби ткнул в ком авторучкой. – Похоже, она слегка разбита.
– Всё опять этот дурацкий слепень виноват! – запротестовал Младший. – Ужалил меня прямо между глаз! Из-за треклятого насекомого моё великолепное изобретение превратилось в груду шлака!
– Груда шлака. – Набби черкнул в планшете. – Блитцен, расскажи о своём третьем произведении.
Блитцен поднял на всеобщее обозрение изделие из большого отреза металлической ткани.
– Кольчужный жилет! Для ношения с кольчужным костюмом-тройкой! Или, если предпочитаете одеться менее официально, можете сочетать его с джинсами и стильной рубашкой.
«И щитом», – жестом предложил Хэртстоун.
– Да, и со щитом, – добавил Блитцен.
Третий судья наклонился вперёд, вглядываясь:
– Пожалуй, какую-никакую защиту он обеспечит. От удара ножом на дискотеке, например.
Второй судья сделал какую-то пометку:
– А волшебные свойства у него имеются?
– Нет, – признал Блитцен. – Зато он двусторонний: снаружи серебряный, внутри золотой. Чтобы сочеталось с украшениями и доспехами, можно…
– Ясно, – кивнул Набби и тоже что-то отметил в планшете, после чего повернулся к Младшему. – А твоё последнее творение, почтенный?
Младший сжал кулаки и затрясся от злости:
– Это нечестно! Я ещё ни разу не проигрывал в состязаниях. Вы всё знаете, на что я способен. Блитцен, этот выпендрёжник, вечно сующий нос куда не просят, как-то умудрился уничтожить мои…
– Эйтри Младший, сын Эдны, – перебил Набби. – Каково твоё третье изделие?
Старый гном нетерпеливо махнул рукой в сторону горна:
– Моё третье изделие там! И какая разница, что это было, если сейчас это всего лишь кипящая лужа гудрона!
Судьи собрались в кружок посовещаться. Публика тихо топталась вокруг, сгорая от нетерпения.
Наконец Набби повернулся к зрителям:
– Определить победителя было нелегко. Тщательно взвесив достоинства лужи гудрона, груды шлака и бесполезного металлического цилиндра по сравнению с достоинствами кольчужного жилета, бронегалстука и саморасширяющейся утки, мы присуждаем победу в состязании Блитцену, сыну Фрейи!
Зрители зааплодировали. Кто-то растерянно ахнул. Одна гномиха в костюме медсестры – должно быть, Бемби, всем гномьим сиделкам сиделка, – упала в обморок.
Хэртстоун на радостях принялся скакать, делая волну концами своего длинного шарфа. Я обернулся, чтобы найти Самиру – она скромно стояла в задних рядах.
Младший хмуро таращился на свои кулаки, словно пытаясь решить, не треснуть ли ими себя по голове.
– Ладно, – прорычал он. – Можете забирать мою голову! Не хочу жить в мире, где Блитцен выигрывает состязания в мастерстве!
– Младший, я не хочу твоей смерти, – сказал Блитцен. Несмотря на победу, в голосе его не слышалось гордости или высокомерия – только усталость и, кажется, даже грусть.
Старик заморгал:
– Не хочешь?
– Нет. Просто дай мне серьги и цепь, которые обещал. Да, и ещё публично признай, что мой отец был прав насчёт Глейпнир. Эти путы надо было заменить несколько веков назад.
– Никогда! – заорал Младший. – Ты опорочил доброе имя моего отца! Ты не смеешь…
– Ладно, тогда я пошёл за топором, – сказал Блитцен, словно поддавшись на уговоры. – Боюсь, правда, он здорово затупился…
Веки и щёки старого гнома судорожно задёргались, но он сумел-таки выдавить:
– Я… был не прав. Да.
Блитцен что-то беззвучно произнёс, глядя в никуда. Я не очень хорошо читаю по губам, но готов поспорить, он сказал: «Я люблю тебя, папа. Прощай».
Потом он снова посмотрел на Младшего:
– А теперь как насчёт вещей, которые ты обещал?
Младший щёлкнул пальцами, и к нему подковылял один из телохранителей, с перевязанной после столкновения с молотком головой. Громила вручил Блитцену маленькую бархатную шкатулочку.
– Серьги для твоей матери, – сказал Младший.
Блитцен открыл шкатулку. Внутри оказались серёжки в виде кошечек, сделанные из тончайшего золотого кружева, как и Брисингамен. Прямо на наших глазах кошки вдруг потянулись, заморгали изумрудными глазками и взмахнули бриллиантовыми хвостами.
Блитцен захлопнул шкатулку:
– Годится. А путы?
Телохранитель протянул ему моток шёлковой бечёвки для запуска воздушных змеев.
– Издеваетесь? – сказал я. – По-вашему, это удержит Фенрира?
Младший хмуро посмотрел на меня:
– Мальчик, твоё невежество не лезет ни в какие ворота. Цепь Глейпнир столь же тонкая и лёгкая, однако парадоксальные материалы делают её невероятно крепкой. Эта верёвка такая же, только лучше.
– Парадоксальные материалы?
Блитцен потеребил конец бечёвки и уважительно присвистнул:
– Это такие, каких вообще-то не должно быть в природе. С парадоксальными материалами очень трудно работать, они крайне опасны. Глейпнир сделали из топота котов, птичьей слюны, рыбьего дыхания и женской бороды.
– Ну, в бороде-то что парадоксального? – пожал плечами я. – У Чокнутой Элис из Чайнатауна знатная бородища.
Младший фыркнул:
– Суть в том, что новая бечева ещё лучше! Я назвал её Андскоти, что значит «чертовка». Она сплетена из самых невероятных вещей во всех Девяти мирах: нелагающего вай-фая, честности политиков, качественной печати на принтере, невредных для здоровья замороженных полуфабрикатов и увлекательных лекций по грамматике!
– А, тогда да, – согласился я. – Этого всего точно не существует.
Блитцен сунул бечёвку в рюкзак, достал кошель с золотыми слезами и вручил его старику:
– Спасибо, Младший. Условия сделки выполнены, только скажи мне ещё кое-что. Где искать остров, на котором находится Волк?
Младший взвесил плату в руке:
– Если бы я мог, Блитцен, я бы непременно тебе сказал. Чтобы Волк разорвал тебя на куски, как разорвал твоего папашу! Но, увы, я не знаю, где его искать.
– Но…
– Да, я говорил, что время от времени проверяю путы. Я лгал! На самом деле мало кому из богов или гномов известно местонахождение острова. И большинство из них поклялись хранить это в тайне. Не знаю, как твой отец сумел найти Лингви, но на твоём месте я бы спросил Тора. Он знает ответ, и язык у него без костей.
– Тор… – сказал я. – И где нам искать Тора?
– Понятия не имею, – ответил Младший.
Хэрт предложил на языке жестов: «Спросим Сэм. Она много знает о богах».
– Ага, – кивнул я. – Сэм, иди сюда! Где ты там прячешься?
Толпа разошлась, пропуская её.
И как только Младший увидел Сэм, он придушенно завопил:
– Ты! Это была ты!
Сэм попыталась спрятать распухшую губу:
– Простите, мы встречались?
– Хватит прикидываться! – Младший рванул вперёд на своих ходунках. Он так раскраснелся, что его седые пряди казались розовыми на фоне багрового черепа. – Я повидал оборотней на своём веку. У того слепня были крылья точно такого цвета, как твой платок! А фингал под глазом я тебе поставил, когда отбивался! Друзья, коллеги, добрые горожане! Убейте этих мошенников!
Должен с гордостью сказать, что мы, все четверо, встретили опасность как настоящие соратники. Двигаясь идеально слаженно, словно хорошо смазанная боевая машина, мы повернулись и рванули так, что только пятки засверкали.

Глава 45. Я знакомлюсь с Джеком

Я ОЧЕНЬ ХОРОШО УМЕЮ ДЕЛАТЬ несколько дел сразу, поэтому решил, что можно же препираться и драпать одновременно.
– Слепень?! – вопил я, обращаясь к Самире. – Ты умеешь превращаться в слепня?!
Она пригнулась, и дротик на паровой тяге пронёсся у неё над головой.
– Сейчас не время!
– О, прости. Надо было дождаться особого часа, выделенного под разговоры о превращениях в слепня.
Хэртстоун и Блитцен мчались впереди, указывая дорогу. Нам на пятки наступала толпа примерно из тридцати гномов. Мне как-то не нравилось кровожадное выражение их лиц и широкий ассортимент оружия ручной работы.
– Сюда! – крикнул Блитцен и повернул в переулок.
К несчастью, Хэрт не видел этого и помчался дальше.
Из-за угла донёсся крик Блитцена:
– Мама!
Я подумал, что его что-то напугало, но когда мы с Самирой добежали до угла, то остолбенели.
В нескольких шагах от перекрёстка Блитцен барахтался в светящейся ловчей сети. Он вертелся и ругался, а сеть вместе с ним поднималась в воздух.
– Это моя мать! – крикнул он нам. – Ей нужны проклятые серьги! Бегите! Бегите за Хэртом! Встретимся в…
ЧПОК! – и наш гном исчез в ослепительной вспышке.
Я повернулся к Самире:
– Ты тоже это видела?
– У нас других проблем хватает, – ответила она, выхватывая топор.
Толпа настигла нас. Гномы выстроились полукругом, ощетинившись бородами, нахмуренными бровями, бейсбольными битами и тесаками. Я не мог понять, чего они ждут, пока из-за спин толпы не донёсся голос Младшего:
– Подождите… ухххссс… меня… уххх… я… ххх… первый… ххх… убью… ихххх!
Толпа расступилась. Младший в сопровождении телохранителей подшкандыбал к нам на своих ходунках и злобно оглядел меня, потом Сэм.
– Где эльф и Блитцен? – прорычал Младший. – Впрочем, неважно. Мы нашли их. Ты, сынок, мне не очень нужен. Беги, и я оставлю тебя в живых. А вот девчонка явно дочь Локи. Она ужалила меня и уничтожила мои творения! Она должна умереть.
Я потянул за кулон. Меч Лета вырос в моей руке до своих настоящих размеров. Гномы попятились. Ну ещё бы: они наверняка способны с первого взгляда распознать грозное оружие.
– Я никуда не побегу, – сказал я. – Мы будем сражаться вдвоём.
Меч загудел, привлекая моё внимание.
– Поправочка, – сказал я. – Мы будем сражаться втроём. Это Сумарбрандер, Меч Лета, работы… честно говоря, не знаю чьей, но он определённо всем клинкам клинок и горит желанием надрать вам задницы.
– Спасибо, – сказал меч.
Сэм придушённо пискнула. По вытянувшимся физиономиям гномов я понял, что ответ меча мне не послышался.
Я поднял клинок:
– Ты умеешь говорить? То есть… ну конечно, ты умеешь говорить. Ты ведь полон… э… невероятных талантов.
– Ага, я всегда это утверждал.
Голос у меча был явно мужской. Он исходил из рун на его клинке, и они дрожали и переливались при каждом слове будто индикаторы на стереосистеме.
Я сердито взглянул на гномов, словно говоря: «Ну да, у меня есть говорящий меч со светомузыкой, а у вас нет».
– Сумарбрандер, – сказал я, – как насчёт разобраться с этой толпой?
– Не вопрос, – отозвался меч. – Мне их перебить или…
Гномы испуганно попятились.
– Не-а, – решил я. – Пусть они просто уберутся отсюда.
– Скучный ты, – заявил меч. – Ну ладно, погнали.
Я колебался. Не то чтобы мне очень нравилось держать в руке сверкающий говорящий и гудящий меч, но бросить своё единственное оружие как-то не казалось мне шагом к победе.
Должно быть, Младший уловил мою нерешительность.
– Мы его одолеем! – крикнул он. – Это всего лишь мальчишка, который не знает, как обращаться со своим мечом!
Сэм зарычала:
– И бывшая валькирия, которая очень хорошо умеет обращаться со своим топором!
– Чушь! – рявкнул Младший. – Вперёд, парни! Бабуля-Шкандыбуля, боевой режим!
Из ходунков в нашу сторону выдвинулись десятки ножей. С тыльной стороны у них включились миниатюрные реактивные двигатели, и ходунки со страшной скоростью помчали Младшего к нам. Его группа поддержки взревела и рванула следом.
Я разжал руку, выпустив меч. Он на миг завис в воздухе – и бросился на врага. Вы бы и «сын Эдны» сказать не успели, как все гномы лишились оружия. Их клинки, биты и топоры оказались разрублены пополам, расщеплены, вбиты в землю или оструганы до кубика размером с тарталетку. Ходунки Младшего лишились и лезвий и двигателей. На мостовую осыпались отсечённые половины бород, и тридцать гномов в изумлении обнаружили, что лишились пятидесяти процентов растительности на лице.
Меч Лета повис между толпой и мной.
– Кто-нибудь хочет добавки? – поинтересовался он.
Гномы развернулись и побежали. Младший, спешно ковыляя вслед за телохранителями, которые уже обогнали его на целый квартал, кричал мне через плечо:
– Это ещё не конец, парень! Я вернусь с подкреплением!
Сэм опустила топор:
– Это было… Ух.
– Ага, – согласился я. – Спасибо, Сумарбрандер.
– De nada, – отозвался меч. – Только знаешь, Сумарбрандер на самом деле такое длинное имя… Оно мне никогда особо не нравилось.
– Ладно. – Я всё не мог определиться, куда смотреть, когда разговариваешь с мечом – на светящиеся руны? На острие? – И как ты хочешь, чтобы тебя звали?
Меч задумчиво погудел:
– А как тебя зовут?
– Магнус.
– Хорошее имя. Зови меня Магнусом.
– Но ты не можешь быть Магнусом, Магнус – это я!
– А её как зовут?
– Сэм. Но и Сэмом ты тоже быть не можешь, а то мы запутаемся.
Меч качнулся из стороны в сторону, со свистом рассекая воздух:
– Ну тогда как же меня будут звать? Только смотри, чтобы имя соответствовало моему характеру и отражало мои многочисленные таланты.
– Но я пока не так хорошо тебя знаю, как хотелось бы… – Я покосился на Самиру, но она только головой помотала – мол, твой диско-меч, ты и думай. – Честно, не знаю… – сказал я. – Вот же к…
– Джек! – выкрикнул меч. – Отличное имя!
С этими говорящими мечами такая лажа – остаётся только гадать: всерьёз они или издеваются. По лицу меча ничего не поймёшь. У него и лица-то нет.
– То есть… ты хочешь, чтобы я звал тебя Джеком?
– Это благородное имя, – заявил меч. – В самый раз для королей и острых предметов!
– Ладно, Джек. Спасибо, что выручил нас. Ты не возражаешь?.. – И я потянулся к его рукояти, но меч проворно отлетел в сторону.
– Я бы на твоём месте не спешил с этим, – предостерёг он. – Мои выдающиеся способности имеют обратную сторону: как только ты уберёшь меня в ножны или превратишь в кулон или ещё во что-нибудь в этом духе, сразу почувствуешь себя так, будто сам проделал всё, что проделал для тебя я.
Я напрягся, представив, как бы я обессилел, если бы собственными руками уничтожил такую груду оружия и обстриг столько бород:
– О. А я и не замечал.
– Это потому, что до сих пор я не делал для тебя ничего выдающегося.
– И то верно.
В отдалении взвыла сирена воздушной тревоги. Вряд ли здесь, под землёй, часто случались налёты вражеской авиации, поэтому сирена, надо полагать, звучала в нашу честь.
– Надо идти, – сказала Самира. – Давай найдём Хэртстоуна. Мне кажется, Младший не шутил насчёт подкрепления.
Найти Хэртстоуна оказалось проще простого. Мы налетели на него через два квартала – он сам бежал в нашу сторону.
«Что за Хель?! – спросил он на языке жестов. – Где Блитцен?»
Я рассказал ему про золотую сеть Фрейи:
– Мы найдём его. А сейчас надо бежать, а то Младший созывает гномью национальную гвардию.
«Твой меч висит в воздухе», – заметил Хэрт.
– Твой эльф глухой, – заметил Джек.
Я повернулся к мечу:
– Я знаю. Прости, я забыл вас представить. Джек, это Хэрт. Хэрт, это Джек.
Хэрт спросил: «Он разговаривает? Я не могу читать по его губам».
– Что он сказал? – спросил Джек. – Я не понимаю альвский язык жестов.
– Ребята! – окликнула нас Сэм и показала назад.
За несколько кварталов от нас на улицу медленно выворачивало бронированное страшилище на гусеничном ходу и с пулемётной башней.
– Это же танк, – сказал я. – У Младшего есть танк?
– Надо бежать, – заявил Джек. – Я великолепен, но если я попробую порубить танк, то потрачу столько энергии, что это может тебя убить.
– Ладно, – согласился я. – И как нам убраться из Нидавеллира?
Хэртстоун хлопнул в ладоши, привлекая моё внимание.
«Сюда», – показал он.
Мы бросились за ним. Поворачивая из переулка в переулок, мы случайно опрокинули несколько мусорных баков ручной работы, у которых, возможно, имелись имена и души.
Позади раздалось глухое «БАБАХ!», стёкла в окнах задребезжали, а сверху посыпался дождь мелких камней.
– От выстрела этого танка содрогнулось небо?! – поразился я. – Плохо дело!
Мы бежали вслед за Хэртстоуном мимо выстроенных вплотную обшитых досками домов. На крылечках сидели гномы, и когда мы пробегали мимо, они хлопали в ладоши и подбадривали нас. Некоторые снимали нас на видео при помощи не имеющих аналогов смартфонов ручной работы. Наверное, подумал я, наш побег станет хитом в гномьем Интернете (который, конечно, всем Интернетам Интернет).
Наконец мы выбежали к месту, в этом мире соответствующему южной границе Южного Бостона. Только вместо пляжа М-стрит-бич улица заканчивалась обрывом.
– О, замечательно! – вздохнула Самира.
Где-то позади нас в сумерках разносился голос Младшего:
– Базуки, слева заходи!
Хэртстоун подвёл нас к краю пропасти. Далеко внизу с рёвом неслась по камням река.
«Прыгаем», – показал он.
– Ты шутишь?! – удивился я.
«Мы с Блитценом так уже делали. Река вытекает из Нидавеллира».
– Куда?
«Смотря когда», – ответил Хэртстоун.
– Ну, утешил, – сказала Самира.
Хэрт показал назад. В переулок уже набились танки, джипы, гранатомёты и целое полчище престарелых гномов на бронированных ходунках.
– Прыгаем, – решил я.
Меч по имени Джек подлетел ко мне:
– Лучше держись за меня, команданте. Не хочу опять потеряться.
– Но ты же сказал, что от изнеможения…
– …ты можешь вырубиться, верно, – подтвердил меч. – Но это по-своему и неплохо: тебе ведь скоро помирать.
Как видно, он любил резать правду-матку. (Прошу прощения, так себе каламбур.) Я взял меч и пожелал, чтобы он снова стал кулоном. И едва повесил его себе на шею, как колени мои подогнулись.
Сэм успела поддержать меня:
– Хэрт! Хватай его под другую руку!
Прежде чем в глазах у меня окончательно потемнело, Сэм и Хэрт сбросили меня с утёса. Вот что значит настоящие друзья!

Глава 46. На борту славного корабля «Ноготок»

Я ПРОСНУЛСЯ ВО СНЕ и сразу понял, что дела мои плохи.
Я стоял рядом с Локи на палубе огромного корабля.
– Ну наконец-то, – сказал Локи. – А то я уже заждался.
– Как… – начал было я, но тут заметил его наряд. – Что это на тебе? – Я решил, что и дальше звать его на «вы» будет жирно.
– Нравится? – Покрытые шрамами губы искривились в усмешке.
Локи был в белом адмиральском кителе, увешанном орденами. Однако носил он его не то чтобы по уставу: под распахнутым кителем виднелась футболка с физиономией Джека Николсона из «Сияния» и надписью «А вот и Локи!».
– И где это мы? – спросил я.
Локи полировал рукавом ордена:
– Ну, строго говоря, ни тебя, ни меня здесь нет. Я по-прежнему привязан к каменной плите, и змеиный яд капает мне на лицо. А ты умираешь на берегу реки в Ётунхейме.
– Я – что?!
– Жив ты или нет – возможно, это наша последняя возможность поболтать. Я просто хотел показать тебе, что Нагльфар, корабль из ногтей, уже почти готов.
При этих его словах корабль проявился яснее, и я смог его разглядеть. Это был викингский драккар, но во много раз больше, больше даже самого огромного из авианосцев. На верхней палубе можно было проводить Бостонский марафон. По обоим бортам висели гигантские щиты. На носу и корме красовались резные волчьи головы высотой футов тридцать. Ну, конечно, волки, что же ещё тут могло быть…
Я выглянул через борт в просвет между щитами. В сотне футов подо мной корабль удерживали у причала перевитые металлические тросы. В серой морской воде плавали льдины.
Я провёл рукой по планширю – поверхность его была неровной и колючей, состоящей из белых и серых фрагментов вроде рыбьей чешуи или жемчужной стружки. Если сначала я решил, что стою на стальной палубе, то теперь понял, что и палуба, и вообще всё на корабле сделано из этого странного полупрозрачного материала. Это был не металл и не дерево – и всё же что-то очень знакомое…
– Что это за штука? – спросил я. – Не хочешь же ты сказать…
– Именно то, что сказал, Магнус. Нагльфар сделан из ногтей мертвецов.
Палуба ушла у меня из-под ног. Не знаю, можно ли блевануть во сне, но я попытался. И затошнило меня не просто от гадливости при мысли, что я стою на обрезках ногтей, а от того, как много их было. Это сколько же трупов должны были внести свою лепту, чтобы удалось построить такой огромный корабль!
Кое-как отдышавшись, я посмотрел Локи в глаза:
– И что?
Даже несмотря на шрамы на губах и по всему лицу, улыбка Локи была такой заразительной, что я чуть не улыбнулся в ответ. Но всё же удержался.
– Чудесная гадость, да? – сказал он. – Твои предки знали, что вместе с ногтями вы срезаете кусочки своей души, своей сути – свою ДНК, как вы зовёте это теперь. Веками на протяжении жизни смертные старательно сжигали все обрезки ногтей. И когда они умирали, живые заботились о том, чтобы остричь им ногти и уничтожить обрезки. Однако иногда, – Локи пожал плечами, – как видишь, трупы хоронят без надлежащих мер безопасности.
– То есть ты построил себе боевой корабль из ногтей.
– Вообще-то этот корабль сам себя строит. И официально Нагльфар принадлежит Сурту и огненным великанам. Однако когда начнётся Рагнарёк, именно мне предстоит повести этот корабль в бой. На борту его будет армия великанов во главе с капитаном Хрюмом и сотни тысяч бесславно умерших из Хельхейма – все те, кто по небрежности или несчастливой случайности умер без оружия в руках и избежал подобающего посмертного педикюра и маникюра. Мы поплывём в Асгард и уничтожим богов. Будет здорово.
Я посмотрел назад, ожидая увидеть на берегу армию, готовую к погрузке на борт, но вокруг клубился густой туман, и дальний конец причала терялся в белом мареве. И хотя обычно холод мне нипочём, в эту минуту влажный воздух просочился за шиворот, и мороз пробрал до костей, аж зубы застучали.
– И почему ты решил мне это показать? – спросил я.
– Потому что ты мне нравишься, Магнус. У тебя есть чувство юмора. У тебя есть… кураж. Полубогам это обычно не свойственно, а уж эйнхериям и подавно. Я рад, что моя дочь разыскала тебя.
– Самира… Так вот как ей удалось превратиться в слепня. Она оборотень, как и ты.
– Ну да, вся в папочку, это верно. Самира не любит это признавать, но она многое от меня унаследовала: способности, потрясающую привлекательность, острый ум. И как и я, она умеет находить таланты. В конце концов, это ведь она выбрала тебя, дружок.
Я схватился за живот:
– Что-то мне нехорошо.
– А то! Ты ведь умираешь. Лично я надеюсь, что ты всё же выкарабкаешься, потому что если ты сыграешь в ящик сейчас, твоя смерть будет напрасной и всё, что ты уже успел совершить, потеряет смысл.
– Спасибо, подбодрил.
– Послушай, я призвал тебя сюда не просто так. Когда начнётся Рагнарёк, порвутся не только путы Фенрира, но и всё, что связывает и сковывает. Швартовы этого корабля: хрясь – и нет! Мои оковы: хрясь – и нет! Рано или поздно этот меч перейдёт от тебя к Сурту, это только вопрос времени. Стоит одним путам порваться – и всё пойдёт раскручиваться, как гигантская ковровая дорожка.
– Ты что, пытаешься меня запугать? Я думал, ты хочешь отсрочить Рагнарёк.
– О, конечно, хочу! – Он вскинул руки. Его запястья были стёрты в кровь, как после слишком тесных наручников. – Я полностью на твоей стороне, Магнус. Посмотри на эти волчьи головы на носу и на корме. Над ними ещё работать и работать. Что может быть позорнее, чем отправиться на битву на корабле с незаконченными украшениями!
– Так чего ты хочешь?
– Того же, чего и всегда, – ответил Локи. – Помочь тебе одолеть свою судьбу. Кто ещё из богов снизошёл до того, чтобы говорить с тобой по-дружески, как с равным? – Глаза у него были такие же, как у Самиры, – яркие и живые, цвета пламени, но вот взгляд Локи был куда жёстче и расчётливее и как-то не вязался с его тёплой улыбкой.
Я вспомнил, что говорила о нём Сэм: лжец, вор и убийца.
– Так мы теперь друзья? – спросил я. – Равные?
– Мы могли бы подружиться, – сказал он. – На самом деле, я кое-что придумал. Не пытайся попасть на остров Фенрира. Не пытайся противостоять Сурту. Выброси это из головы. Я знаю, у кого меч будет в безопасности.
– У тебя?
Локи рассмеялся:
– Не искушай меня, парень! Нет, вовсе нет. Я имел в виду твоего дядю Рэндольфа. Он понимает, чего стоит этот меч. Он всю жизнь разыскивал его, готовился изучить. Не знаю, в курсе ли ты, но на его доме стоит весьма серьёзная магическая защита. Если ты отдашь меч ему… Ну, сам-то старик воспользоваться им не сможет. Но он спрячет его. Сурт не сумеет добраться до меча. А это означает что? Что мы все выиграем немного времени.
Мне хотелось рассмеяться Локи в лицо и отказаться. Я догадался, что он пытается обвести меня вокруг пальца. Но в чём его интерес?
– Ты думаешь, это ловушка, – сказал Локи. – Я же вижу. А ты не задумывался, почему Мимир посоветовал тебе явиться с мечом на остров Вереска – как раз туда, где Сурт собирался воспользоваться мечом? Какой в этом смысл? Тебе не приходило в голову, что Мимир может обманывать? Ну в смысле – разве сам не видишь? Эта подержанная голова мухлюет, что твой патинко! Если ты не явишься с мечом на остров, Сурт не сможет заполучить меч. Так зачем рисковать?
У меня голова шла кругом, но я как мог старался не поддаваться:
– У тебя… язык хорошо подвешен. Тебе бы бэушными машинами торговать.
Локи подмигнул:
– А я думал, сейчас принято говорить «подержанными». У тебя осталось не так много времени, чтобы принять решение, Магнус. Скорее всего, больше возможности поговорить нам уже не представится. Но если тебе нужен жест доброй воли, Магнус, предлагаю вот что. Мы тут… поговорили с моей дочерью, Хель.
У меня сердце подпрыгнуло и сжалось:
– Поговорили о…
– Пусть она сама тебе расскажет. А сейчас… – Он чуть наклонил голову набок, прислушиваясь. – Да, времени и правда почти не осталось. Кажется, ты просыпаешься.
– За что тебя приковали? – Вопрос сорвался у меня с языка прежде, чем я сам понял, что хочу спросить. – Ты вроде убил кого-то…
Его улыбка сделалась жёстче, сердитые морщины вокруг глаз залегли глубже, отчего он стал казаться лет на десять старше.
– Умеешь ты испортить хороший разговор, – процедил Локи. – Я убил Бальдра, бога света – красивого, безупречного, невероятно несносного сына Одина и Фригг. – Он шагнул ко мне и произнёс, тыча мне пальцем в грудь при каждом слове: – И! Я бы! С радостью! Убил его! Снова!
Здравый смысл пытался докричаться до меня, вопя: «СМЕНИ ТЕМУ!», но, как вы, наверное, уже поняли, я редко прислушиваюсь к здравому смыслу.
– А почему ты убил его?
Локи резко расхохотался. Его дыхание пахло миндалём, а может быть, цианистым калием.
– Я разве не сказал, что он был несносным? Фригг так тряслась над ним! Бедному деточке снились дурные сны о его грядущей участи. Добро пожаловать в реальный мир, Бальдр! Дурные сны снятся всем! Но Фригг не могла смириться с тем, что её драгоценный ангелочек может ушибить свою ножку. Она заставила всех и всё на свете – людей, богов, деревья, скалы – пообещать не вредить её прекрасному сыночку… Представляешь, чего стоит выбить обещание у скалы? Фригг смогла. И когда она сделала что хотела, боги устроили вечеринку, чтобы это отпраздновать. Они стали кидать в Бальдра всё подряд, просто забавы ради. Стрелы, мечи, камни, друг друга… Ничто не могло причинить ему вред. Этого кретина как будто защищало силовое поле. Ну и… уж извини, но видеть, что наш мистер Совершенство стал ещё и мистером Неуязвимость, было невыносимо.
Я заморгал – у меня заслезились глаза, как будто сам воздух стал едким, пропитавшись ненавистью Локи.
– И ты придумал, как его убить.
– Омела! – Лицо Локи расцвело в радостной улыбке. – Можешь себе представить? Фригг забыла взять слово с этого растеньица. Я смастерил из него стрелу и вложил её в руку брату Бальдра, слепому богу по имени Хёд. Нельзя же, чтобы бедняга пропустил всё веселье и не кинул в Бальдра ничем опасным. Поэтому я направил руку Бальдра, и… в общем, худшие страхи Фригг стали явью. Бальдр этого заслуживал, поверь.
– Потому что был таким красивым и популярным.
– Да!
– Потому что его все любили.
– Точно! – Локи наклонился вперёд и выдохнул мне в лицо: – И не говори мне, что ты сам на такое не способен. Вспомни машины, которые ты вскрывал, людей, которых обворовывал… Ты ведь тырил у тех, кто тебе не нравился, верно? У богатых и красивых снобов-зазнаек, которые тебя бесили!
Мои зубы застучали сильнее:
– Но я никого не убивал!
– Ой, да брось! – Локи отступил на шаг и с разочарованным видом оглядел меня. – Разница-то только в том, кто насколько далеко зашёл… Ну да, я убил бога. Подумаешь! Он отправился в Нифльхейм и стал почётным гостем в чертоге моей дочери. А что сделали со мной? Ты хоть знаешь, как меня покарали?
– Тебя привязали к скале, – сказал я. – И змеиный яд капает тебе на лицо. Я знаю.
– Знаешь? – Локи поддёрнул манжеты, продемонстрировав стёртые в кровь запястья. – Богам мало было обречь меня на вечную пытку – они обрушили свой гнев на моих любимых сыновей, Вали и Нарви. Превратили Вали в волка и с интересом стали смотреть, как он рвёт на части родного брата, Нарви. А потом застрелили волка и выпотрошили его. Боги взяли внутренности моего сына и… – Горло Локи перехватило от горя. – В общем, Магнус Чейз, достаточно сказать, что связали меня не верёвкой.
Что-то у меня в груди встрепенулось и угасло навек – возможно, надежда на то, что во Вселенной существует хоть какая-то справедливость.
– Боги.
Локи кивнул:
– Да, Магнус. Те самые боги. Подумай об этом, когда будешь говорить с Тором.
– Я буду говорить с Тором?
– Боюсь, что так. Боги даже не дают себе труда притворяться, будто их волнует добро и зло, Магнус. У асов так не принято. Кто сильный – тот и прав. Так скажи, ты правда хочешь сражаться на их стороне?
Корабль у меня под ногами задрожал. Палубу стал окутывать туман.
– Тебе пора, – сказал Локи. – Не забудь о том, что я сказал. Ах да, и постарайся получить удовольствие, когда козёл будет делать тебе искусственное дыхание.
– Погоди… что?!
Локи неопределённо пошевелил пальцами, глаза его горели злорадством. Корабль растаял в серой пустоте.

Глава 47. Я провожу сеанс психоанализа козлу

КАК И ПРЕДСКАЗЫВАЛ ЛОКИ, я проснулся нос к носу с козлом.
Признаюсь честно, до этого я целовался только один раз, с Джеки Молотов, за трибунами на школьной дискотеке. Да, я в курсе, что к шестнадцати годам положено иметь в этом деле опыт покруче. Но я в последние несколько лет был немного занят – пытался не сдохнуть на улице и всё такое. Как бы там ни было, не в обиду Джеки будь сказано, искусственное дыхание рот-в-рот в исполнении козла живо напомнило мне о ней.
Я перевернулся на живот, и меня вырвало в реку, очень кстати протекающую рядом. Казалось, все кости у меня сломаны и держатся только на изоленте, которой их кто-то скрепил. Во рту стоял вкус жёваной травы и мелких монеток.
– А, так ты живой, – сказал козёл. Прозвучало это несколько разочарованно.
Рога козла изгибались в разные стороны, образуя фигуру вроде верхней половины песочных часов. В нечёсаной бурой шерсти торчали репьи.
Мне хотелось задать ему тысячи вопросов: «Где я? Почему ты говорящий, если ты козёл? И почему у тебя так воняет из пасти – ты что, мелочи наелся?»
Но первым у меня вырвался другой вопрос:
– Где мои друзья?
– Эльф и девчонка? – уточнил козёл. – А, они умерли.
Сердце у меня подпрыгнуло так, что чуть не выскочило через глотку:
– Что?! Нет!
Козёл махнул рогами, указав в сторону. Там, в нескольких ярдах справа от меня, на каменистом берегу реки лежали Сэм и Хэртстоун.
Я подполз к ним и пощупал у обоих артерии на шее. И чуть снова не вырубился, на этот раз от облегчения.
– Они живы, – сказал я козлу. – У обоих есть пульс.
– О, – вздохнул козёл. – Что ж, подожди несколько часов, и вероятно, они всё-таки умрут.
– Да что ты за скотина такая?!
– Козёл, – ответил козёл. – И вся моя жизнь – одна сплошная…
– Забудь, – перебил я. – И помолчи немного.
Козёл пронзительно взмемекнул:
– Ну да, конечно. Тебе неинтересны мои проблемы. Никому они не интересны. Ладно, если понадоблюсь – я тут, неподалёку, оплакиваю свою участь и всё такое. Просто не обращайте на меня внимания.
Держа руки на сонных артериях Сэм и Хэрта, я заставил тепло струиться свозь мои пальцы в их кровеносную систему.
Помочь Сэм оказалось легко. У неё было сильное сердце. Почти мгновенно глаза её распахнулись, она судорожно наполнила лёгкие воздухом, а потом перевернулась на бок, и её вырвало. Я решил, что это хороший признак.
А вот с Хэртстоуном что-то было неладно, что-то похуже, чем вода в лёгких и ледяные конечности. Где-то у него в груди притаился сгусток душевной боли, который подавлял волю к жизни. Боли такой сильной, что когда я коснулся её, меня отбросило в прошлое, в ту ночь, когда умерла мама. Я вспомнил, как мои руки скользили по перилам пожарной лестницы, а из окон нашей квартиры надо мной вырвались пламя и ударная волна взрыва.
Горе Харстоуна было ещё тяжелее. Я не мог сказать, что его гнетёт, но его отчаяние чуть не захлестнуло меня с головой. Из последних сил я успел ухватиться за своё счастливое воспоминание: как мы с мамой собирали голубику на холме Хэнкок-Хилл и воздух был такой прозрачный, что я видел всё вплоть до самого залива Куинси. Почерпнув в этом воспоминании силы, я послал поток тепла в грудь Хэрту.
Его глаза распахнулись, и он непонимающе уставился на меня. Потом указал на моё лицо и с трудом сделал жест, означающий «свет».
– Ты о чём? – спросил я.
Сэм застонала. Она приподнялась, опираясь на руку, и прищурилась, глядя на меня:
– Магнус… ты чего светишься?
Я взглянул на свои ладони. И правда – меня будто окунули в тёплый свет Фолькванга. Аура цвета сливочного масла уже тускнела, но остатки энергии всё равно покалывали кожу, и волоски на руках стояли дыбом.
– Наверное, – сказал я, – я свечусь, когда приходится исцелять слишком многое.
Сэм передёрнулась:
– Что ж, спасибо, что вылечил. Только постарайся не самовозгореться. Как там Хэрт?
Я помог эльфу сесть.
– Как ты, дружище?
Он соединил кончики среднего и большого пальца, повернул их кверху и резко развёл. Этот означало «ужасно».
И не удивительно. Учитывая, какую глубинную боль я в нем ощутил, странно, как он вообще не вопил всю дорогу.
– Хэрт, – начал было я, – когда я тебя исцелял, то почувствовал…
Он накрыл мои руки своими, что на языке жестов означает «Тихо».
Возможно, после применения целительной магии между нами сохранилась какая-то остаточная связь, потому что когда я взглянул ему в глаза, то сразу понял, о чём он думает. Мне почти послышался его голос у меня в голове, как в те времена, когда меч по имени Джек впервые заговорил со мной. «Позже, – сказал мне Хэртстоун. – Спасибо тебе… брат».
От удивления я не смог придумать, что сказать в ответ.
К нам подошёл козёл.
– Должен сказать, ты плохо заботишься о своём эльфе, – сообщил он. – Им необходим яркий солнечный свет, а не это жиденькое свечение Ётунхейма. И сколько ни топи их в реке, переувлажнить эльфов невозможно.
Хэртстоун, нахмурившись, спросил: «Этот козёл разговаривает?»
Я попытался собраться с мыслями:
– Ну да, разговаривает.
– Я и язык жестов понимаю, – заявил козёл. – Моё имя Тангниостр, что значит «Скрежещущий зубами», потому что… ну, есть у меня такая дурная привычка. Но никто не зовёт меня Тагниостр – ужасное ведь имечко. Зовите меня просто Отис.
Сэм с трудом поднялась на ноги. Хиджаб сполз у неё с головы и теперь болтался на шее, как ковбойская бандана.
– Ну, Отис, и что же привело тебя сюда? И кстати, где это мы?
Отис вздохнул:
– Я заблудился. Обычная история. И как раз пытался отыскать дорогу обратно к лагерю, а вместо этого нашёл вас. Теперь вы, наверное, убьёте меня и съедите.
Я озадаченно посмотрел на Сэм:
– Ты собираешься убить этого козла?
– Нет. А ты?
Я повернулся к Отису:
– Мы не собираемся убивать тебя.
– Да ничего, убивайте, если хотите, – сказал козёл. – Я привык. Мой хозяин постоянно это делает.
– Что делает? – спросил я.
– Убивает меня, конечно. Я ведь, в сущности, не что иное, как ходячий кусок мяса. Мой психоаналитик говорит, поэтому у меня всё время депрессия, но я не уверен. Мне кажется, это началось, когда я ещё был козлёнком…
– Извини, помедленнее. Кто твой хозяин?
Хэртстоун показал по буквам «Т-О-Р Б-Л-И-Н».
– Почти угадал, – сказал козёл. – Только не Торблин, а просто Тор. А ты разве с ним не знаком?
– Нет…
Мне вспомнился мой сон. Прямо почудилось, что цианидом потянуло, как будто Локи стоит рядом. «Боги даже не дают себе труда притворяться, будто их волнует добро и зло, Магнус. Подумай об этом, когда будешь говорить с Тором».
Эйтри Младший посоветовал нам найти Тора. И река каким-то образом вынесла нас как раз куда надо. Вот только я уже что-то сомневался, что хочу с ним встречаться.
Самира заново повязала на голову хиджаб:
– Я не поклонница Тора, но если он сможет сказать нам, как найти Лингви, надо с ним поговорить.
– Вот только даже этот козёл не знает, где искать Тора, – напомнил я. – Как же мы его найдём?
Хэртстоун показал на мой кулон: «Спроси Джека».
Вместо того чтобы показывать имя «Джек» буква за буквой, он сделал жест, означающий «Джек из табакерки»: как будто кролик с ушами-пальцами выпрыгнул из-за второй ладони. Язык жестов всё-таки местами слишком нагляден.
Я снял кулон с цепочки. Он превратился в меч и принялся тихо гудеть.
– Эй! – воскликнул Джек, переливаясь рунами на лезвии. – Рад, что ты выжил. А это кто – Отис? Круто! Значит, и Тор где-то неподалёку.
Отис заблеял:
– У тебя говорящий меч? Меня ещё никогда не убивали говорящим мечом. Это здорово. Только не мог бы ты перерезать горло поаккуратнее…
– Отис! – сказал Джек. – Ты что, не узнаёшь меня? Я меч Фрейра, Сумарбрандер. Мы встречались на вечеринке в Бильскирнире, когда вы с Локи ещё канат перетягивали.
– Да, – признал козёл, качнув рогами. – Очень неловко вышло.
– Джек, – вмешался я. – Нам нужно найти Тора. Ты, случайно, не можешь указать, в каком направлении его искать?
– Да запросто! – Меч потянул меня за руку. – Во-о-он там я улавливаю сильную концентрацию горячего воздуха и раскаты грома.
Мы с Сэм помогли Хэртстоуну подняться на ноги. Выглядел он не слишком здорово. Губы были бледно-зелёного цвета, и его качало, будто он перекатался на карусели.
– Отис, можно, наш друг поедет на тебе верхом? – спросила Самира.
– Конечно, – разрешил козёл. – Ешьте меня, седлайте меня – что хотите. Но должен предупредить: мы в Ётунхейме. Если забредём не туда – окажемся в общем рагу.
– Мы не забредём не туда, – сказал я. – Правда, Джек?
– А? – рассеянно откликнулся меч. – О, всё будет хорошо. Наверное. С вероятностью процентов шестьдесят мы останемся живы.
– Джек…
– Да пошутил я! – сказал он. – Ишь как напрягся сразу!
И он повёл нас вверх вдоль реки, сквозь утренний туман и периодический мокрый снег навстречу сорокапроцентной вероятной гибели.

Глава 48. Хэртстоун вырубается даже чаще, чем Джейсон Грейс (хотя я понятия не имею, кто это)

ЁТУНХЕЙМ ОКАЗАЛСЯ почти как Вермонт, только рекламы всяческой еды с кленовым сиропом поменьше. Снежная пелена вокруг тёмных гор, в долинах сугробы по пояс, ощетинившиеся сосульками сосны. Джек летел впереди, указывая нам дорогу. Мы шли вдоль реки, которая вилась по ущельям, окутанным зимними тенями. Добрых полдюжины раз нам пришлось карабкаться по тропам у водопадов, и тогда на спине у меня выступал пот и тут же застывал от холода.
В общем, сплошное веселье.
Мы с Сэм ни на шаг не отходили от Хэртстоуна. Я надеялся, что остаточное свечение силы Фрейра, исходящее от меня, поддержит его, но эльф всё равно был чуть живой. Всё, чем мы могли ему помочь, – это не дать упасть с козлиной спины.
– Держись, дружище, – сказал я.
Хэрт ответил что-то на языке жестов – возможно, «прости», но пальцы его едва шевелились, и я толком не разобрал.
– Просто отдыхай пока, – сказал я.
Хэрт обиженно фыркнул, порылся в мешочке с рунами, достал одну и вложил мне в руку. Потом показал на каменную плашку и на себя, словно говоря: «Это я».
Руна была незнакомая:

Самира, увидев её, нахмурилась:
– Это руна «перт».
– И что она означает? – спросил я.
Сэм неуверенно посмотрела на Хэрта:
– Ты пытаешься объяснить, что с тобой произошло? Хочешь, чтобы Магнус знал это?
Хэртстоун набрал полную грудь воздуха, будто собирался броситься бежать, и показал: «Магнус – почувствовал – боль».
Я сжал руну в кулаке:
– Ну да, когда я исцелял тебя, то ощутил что-то… мрачное.
Хэрт снова указал на плашку и посмотрел на Сэм.
– Хочешь, чтобы я рассказала ему? – спросила она. – Уверен?
Он кивнул, потом уткнулся лицом в холку козлу и закрыл глаза.
Следующие ярдов двадцать мы прошли в молчании. Наконец Самира заговорила:
– Когда мы с Хэртстоуном были в Альвхейме, он поведал мне часть свой истории. Подробностей я не знаю, но… его родители…
– Продолжай, – подал голос козёл Отис. – Люблю мрачные истории.
– Помолчи, – огрызнулась Сэм.
– Ладно. Значит, помолчу, – согласился козёл.
Я разглядывал лицо Хэртстоуна. Оно было таким умиротворённым во сне.
– Блитцен рассказал мне кое-что, – проговорил я. – Родители Хэрта были разочарованы, когда выяснилось, что он глухой. И так никогда и не смирились с этим.
– Всё гораздо хуже, – сказала Самира. – Они были… не то чтобы очень хорошими. – В её голосе зазвучали жгуче-ядовитые нотки, как у Локи. Казалось, она бы охотно нанизала Хэртовых родителей на стрелу из омелы.
– У Хэрта был брат, Андирон. Он умер совсем маленьким. И хотя Хэрт был не виноват в его смерти, родители всю свою горечь вымещали на нём. Они твердили ему, что лучше бы умер он, а не его брат. Для них Хэрт был сплошным разочарованием: ну как же – эльф-инвалид, кара богов. Что бы он ни делал, всё им было не так.
Я с силой сдавил каменную плашку, зажатую у меня в кулаке:
– И он носит эту боль в себе. Боги…
Сэм положила руку на свесившуюся ногу Хэрта, словно пытаясь защитить его:
– Он не сумел описать мне своё детство подробно, но… у меня сложилось впечатление, что такой кошмар и вообразить невозможно.
Я посмотрел на руну:
– Неудивительно, что он загорелся мечтой о настоящей магии. Но этот символ…
– «Перт» изображает опрокинутую чашу, – пояснила Самира. – Это может означать пролитый напиток, или кружку, которую только предстоит наполнить, или стаканчик для игры в кости, что указывает на судьбу.
– Всё равно не понимаю.
Самира отряхнула козлиную шерсть, налипшую на штанину Хэрта:
– Я думаю… думаю, Хэрт ощущает родство с этой руной. Когда он пришёл к Мимиру и испил из источника, он мог выбрать между двумя судьбами. Выбери он первую, Мимир даровал бы ему слух и способность говорить и отослал бы обратно в Альвхейм. Тогда Хэрт смог бы жить нормальной жизнью, но был бы вынужден оставить мечты о магии. А вторая судьба…
– …научиться магии, – догадался я, – но остаться таким, как есть: глухонемым, ненавидимым собственными родителями. Что за гнусный выбор! Надо было всё-таки наступить этому Мимиру на лицо.
Самира покачала головой:
– Мимир лишь показал, из чего можно выбирать. Магия и нормальная жизнь несовместимы. Только те, кто познал сильнейшую боль, способны научиться магии. Чтобы познать магию, ты должен быть как пустая кружка… Даже Один… Он пожертвовал глазом, чтобы испить из источника Мимира, но это были ещё цветочки. Чтобы познать руны, Один соорудил петлю, подвесил себя на Мировом Древе и провисел так девять дней.
Желудок у меня сжался, проверяя, осталось ли ещё чем блевать. Убедившись, что нечем, он довольствовался просто спазмами.
– Так… не должно быть.
– Так было нужно, – возразила Самира. – Один пронзил себе бок копьём и провисел всё это время, страдая от боли, без еды и воды. Боль опустошила его… чтобы освободить место для магии.
Я посмотрел на Хэртстоуна. Мне хотелось то ли обнять его, то ли привести в чувство и отругать. Как можно по доброй воле соглашаться терпеть такую боль?! Разве какая-то магия этого стоит?
– Я ведь творил чудеса, – сказал я. – Исцелял, ходил сквозь огонь, обезоруживал всех подряд. Но мне никогда не доводилось мучиться так, как Хэрт.
Самира поджала губы:
– Это другое, Магнус. Эта магия живёт в тебе от рождения, ты унаследовал её от отца. Ты не выбирал свои способности, ты не можешь их изменить. Сейд альвов – магия врождённая. И это более слабая магия по сравнению с рунной.
– Слабая? – удивился я.
Не то чтобы я хотел с ним колдунством меряться, но все чудеса, которые у меня на глазах творил Хэрт при помощи рун, выглядели довольно… робкими.
– Я ведь говорила тебе ещё в Вальгалле, – сказала Самира. – Руны – это тайный язык Вселенной. Зная его, можно перекодировать действительность. Можно творить что угодно – насколько хватит сил и воображения.
– Тогда почему так мало народу учится рунной магии?
– Я тебе о чём твержу всё это время? Чтобы познать руны, надо принести огромную жертву. Большинство людей скорее умерли бы, чем зашли так далеко, как Хэртстоун.
Я поправил шарф на шее эльфа, укутав его получше. Теперь я понимал, почему Хэрт решил рискнуть и попробовать овладеть магией рун. Учитывая, что он пережил в прошлом, идея перекодировать действительность наверняка выглядела для него очень заманчиво. Тут я вспомнил о том, как его голос раздался у меня в голове. Хэртстоун назвал меня братом. После всего того, что ему пришлось вынести из-за смерти родного брата… произнести это, даже мысленно, ему уж точно было нелегко.
– Значит, Хэрт превратил себя в пустую кружку, – сказал я. – В руну «перт».
– Чтобы попытаться наполниться магией, – подтвердила Самира. – Я не знаю всех значений этой руны, Магнус, но знаю одно: именно её магию использовал Хэрт, когда мы падали в реку.
Я попытался вспомнить, как это было, но тогда я как раз схватился за меч и на меня навалилось такое изнеможение, что стало ни до чего.
– И что эта руна сделала?
– Она привела нас сюда, Магнус, – сказала Самира. – И привела Хэртстоуна в такое вот состояние, – она кивнула на похрапывающего эльфа. – Я не уверена, но мне кажется, что «перт» – это такой «авось», отчаянная попытка в надежде на чудо. Он бросал эту руну, как будто бросал кости, вручая нашу судьбу в руки богов.
На этот раз я так сильно сжал злополучную рунную плашку, что на ладони, наверное, появились синяки. Я всё ещё не понимал, зачем Хэрт дал её мне, но твёрдо решил не возвращать ему плашку, хотя бы какое-то время. Никому не пожелаешь тащить такое бремя в одиночку. Я сунул руну в карман.
Какое-то время мы преодолевали сильно пересечённую местность в молчании. Один раз Джек велел нам перейти на другой берег по стволу упавшего дерева. Прежде чем ступить на него, я на всякий случай огляделся – нет ли поблизости гигантских белок.
Кое-где снегу было столько, что приходилось перепрыгивать с одного выступающего над его покровом валуна на другой. А козёл Отис при этом рассуждал о том, кто из нас поскользнётся, упадёт и умрёт первым.
– Хорошо бы ты помолчал, – сказал я. – И хорошо бы у нас были снегоступы.
– Это к Уллю, – сказал козёл.
– Чего?
– Улль – бог снегоступов, – пояснил Отис. – Он же их и придумал. И ещё луки и… не знаю… всякое.
Я никогда не слышал о боге снегоступов, но дорого бы дал, чтобы к нам с рёвом примчался бог снегоходов и подбросил до места.
Один раз мы прошли мимо каменного дома, стоящего на макушке холма. Из-за здешнего серого света и окружающих гор зрение шутило со мной шутки: я не мог понять – то ли дом маленький и находится близко, то ли огромный и далеко. Я вспомнил, что друзья рассказывали мне о великанах: их хлебом не корми – дай сотворить иллюзию.
– Видите вон тот дом? – спросил Джек. – Туда лучше не ходить.
Я не стал спорить.
Счёт времени мы потеряли, но когда мы добрались до места, где река превратилась в бурный поток, дело явно шло к вечеру. Дальний берег обрывался утёсами. Где-то за деревьями слышался шум водопада.
– О, точно! – оживился Отис. – Вспомнил!
– Что ты вспомнил? – спросил я.
– Вспомнил, почему я убежал. Я должен был привести кого-нибудь на помощь моему хозяину.
Сэм смахнула с плеча снежный ком:
– Зачем Тору могла понадобиться помощь?
– Пороги, – непонятно ответил Отис. – Лучше поспешим. Мне надо было торопиться, но я, глядя на вашу компанию, простоял целый день.
Я вздрогнул:
– Погоди… Ты хочешь сказать, что мы провалялись в отключке сутки?
– Если не больше, – сказал Отис.
– Он прав, – подтвердил Джек. – Согласно моим внутренним часам сейчас девятнадцатое, воскресенье. Я же предупреждал тебя, когда ты схватился за меня… В общем, с гномами мы дрались в пятницу. Суббота полностью выпала.
Сэм поморщилась:
– Мы потеряли драгоценное время. Остров Волка появится всего через три дня, а мы даже не знаем, где искать Блитцена.
– Возможно, это я виноват, – сказал Отис. – Наверное, надо было раньше начать спасать вас. Но понимаете, чтобы делать искусственное дыхание рот в рот человеку, мне надо было как следует собраться с духом. Мой психоаналитик научил меня дыхательной гимнастике…
– Народ, – вклинился меч по имени Джек. – Мы уже близко. На этот раз правда близко.
И он полетел между деревьями.
Мы шли за мечом через лес, пока деревья не расступились. Перед нами открылся берег, усеянный острыми чёрными камнями и льдинами. На другом берегу к самому небу вздымались отвесные утёсы. Река на этом участке представляла собой череду из пяти неслабых порогов, где белая от пены вода в рукопашную боролась с валунами. Выше по течению реку стискивали каменные столпы размером с небоскрёб – рукотворные или природные, сказать было трудно. Их вершины терялись в облаках. Река изливалась сквозь узкий просвет между ними – это было больше похоже не на водопад, а на прорвавшуюся плотину.
И уже совсем не похоже на Вермонт. В этом месте Ётунхейм больше смахивал на Гималаи или на ещё какое-нибудь местечко, не предназначенное для смертных.
Спустя какое-то время я всё же сумел отвести взгляд от ревущих порогов и увидел на нашем берегу небольшой лагерь. Там была палатка, и яма для костра, и чёрный козёл, нервно расхаживающий туда-сюда. Увидев нас, он галопом бросился навстречу.
Отис повернулся к нам и объявил:
– Это Марвин! Мой брат! Его подлинное имя Тангриснир, Скрипящий Зубами, но…
– Отис! – заорал Марвин. – Где тебя носило?!
– Я забыл, за чем пошёл, – признался Отис.
Марвин раздражённо заблеял. Зубы его постоянно были оскалены. По-моему, ему больше подошло бы имечко «Скалящий Зубы».
– И это помощь, которую ты привёл?! – Марвин уставился на меня жёлтыми злыми глазами. – Двое щуплых людишек и дохлый эльф?!
– Он не дохлый! – заорал я. – А где Тор?
– В реке. – Марвин указал рогами на пенные воды. – И если ты не придумаешь, как ему помочь, я тебя убью. Кстати, приятно познакомиться.

Глава 49. Знаешь, в чём твоя проблема? У тебя меч в носу

Я НИЧЕГО НЕ МОГ С СОБОЙ ПОДЕЛАТЬ. Едва я услышал «Тор», как воображение мигом нарисовало парня из фильмов и комиксов – здоровенного такого супергероя в лосинах из спандекса, красном плаще и, возможно, шлеме с голубиными крылышками поверх шикарной блондинистой шевелюры.
В реальности же Тор оказался куда более устрашающим. И рыжим. И вонючим.
А ещё он обладал способностью ругаться как пьяный и весьма изобретательный матрос.
– Ты, нечёсаный кусок овна, мать твою за ногу! – заорал он. (Ну или что-то в этом духе. Возможно, мой мозг слегка отфильтровал его ругательства, испугавшись, как бы у меня от них кровь из ушей не пошла.) – Я кому сказал привести подмогу?!
Тор стоял по грудь в воде у дальнего берега, цепляясь за чахлый кустик, росший на скале. Больше на этом гладком и скользком утёсе уцепиться было не за что, а кустик, похоже, держался из последних сил. Когда его корни оборвутся, Тора унесёт течением туда, где острые камни многочисленных порогов быстренько сделают из него смузи.
Издалека, да ещё сквозь завесу брызг, я не слишком хорошо видел бога – разглядел только ярко-рыжие патлы до плеч, рыжую кудрявую бородищу и накачанные ручищи, торчащие из обрезанных рукавов кожаной куртки. На нём были железные рукавицы, смахивающие на клешни робота, и кольчужная жилетка, которую Блитцен назвал бы последним писком моды.
– Бороду твою в костёр, отродье скотское! – взревел бог. – Отис, это ты? Где моя артиллерия?! Где поддержка с воздуха?! Где, Хель тебя забери, моя кавалерия?!
– Я туточки, шеф! – отозвался Отис. – Я привёл… э… двух ребятишек и дохлого эльфа.
– Он не дохлый! – снова напомнил я.
– Полудохлого эльфа, – поправился Отис.
– Что мне с них толку?! – заорал Тор. – Нужно, чтобы кто-то прикончил эту великаншу, СЕЙЧАС ЖЕ!
– Великаншу? – не понял я.
Марвин боднул меня, привлекая внимание.
– Вон она, тупица, – и указал головой в сторону водопада.
Ветер ненадолго разогнал туман, окутывающий вершины утесов, и я понял, в чём, собственно, проблема.
Сэм рядом со мной придушенно охнула:
– Хелевы бездны…
То, что я принял за утёсы высотой с небоскрёб, на самом деле были ноги. Огромные ножищи, такие грязные и шероховатые, что не отличишь от скал. А особа, которой они принадлежали, была такого роста, что Годзилла рядом с ней показался бы карликовым пуделем. Небоскрёб Уиллис-тауэр для неё был бы дорожным конусом. На её короткое платьице пошло столько шкур, что, возможно, ради него пришлось истребить несколько десятков видов животных. Её лицо, виднеющееся где-то высоко-высоко, чуть ли не в стратосфере, было каменным и мрачным, как лица президентов на горе Рашмор, и окружено тучей длинных чёрных волос. Она придерживалась руками за вершины утёсов, словно даже ей было трудно противостоять течению реки.
Великанша посмотрела вниз, на крохотное пятнышко, каким, должно быть, казался ей бог грома, злобно улыбнулась и поставила ноги чуть ближе одну к другой. Водопад, хлещущий под давлением между её лодыжек, сделался ещё напористее.
Тор попытался что-то крикнуть, но река тут же заткнула ему рот. Куст, за который он цеплялся, перекосился, его корни стали с треском рваться.
– Она хочет, чтобы его смыло в никуда! – заорал Марвин. – Сделайте что-нибудь, люди!
«Что, например?» – подумал я. А вслух сказал:
– Он же бог! Разве он не умеет летать? И почему бы ему не поразить эту великаншу молнией или… как насчёт молота? Разве у него нет молота?
Марвин оскалился. Скалился он очень убедительно.
– А то без тебя бы никто не додумался! Если Тор попытается сделать что-то подобное, то мгновенно погибнет! Иначе почему он, по-твоему, до сих пор там?
Я хотел спросить, почему бог умрёт, если боги вроде как бессмертны, но потом вспомнил о Мимире, коротающем вечность в виде отсечённой головы, и Бальдре, которого убили стрелой из омелы, навсегда отправив в мир Хель.
Я посмотрел на Сэм. Она пожала плечами:
– Против такой великанши я ничем помочь не могу.
Хэртстоун что-то бормотал во сне. Его веки затрепетали, но было ясно, что он ещё не скоро сможет колдовать снова.
Выходит, у меня остался только один друг, к кому можно обратиться за помощью:
– Джек!
Меч завис рядом с мной:
– Ась?
– Видишь здоровенную великаншу, перегородившую реку?
– Строго говоря, – сказал он, – я ничего не вижу, у меня ведь нет глаз. Но да, я вижу её.
– Так вот… Ты не мог бы взлететь повыше и… не знаю… убить её, что ли?
Джек возмущённо загудел:
– Ты просишь меня убить великаншу две тысячи футов ростом?
– Ну да.
– Понимаешь, тут вот какая штука. Для этого ты должен взять меня в руки и метнуть в неё так, как никогда в жизни ещё ничего не метал. Ты должен всей душой верить, что убить великаншу прямо вот до зарезу необходимо. И ты должен приготовиться к последствиям. Сколько сил ушло бы у тебя лично на то, чтобы взобраться на великаншу две тысячи футов ростом и убить её?
«Столько, что я бы надорвался до смерти», – понял я. Но выбора особо не было.
Нам необходимо расспросить Тора. Судьба Самиры, Хэртстоуна и двух говорящих козлов-мизантропов зависит от меня.
– За дело, – сказал я мечу и взял его в руки.
Я попытался сосредоточиться. Мне в целом было начхать на Тора. Мы с ним и не познакомились пока толком. И точно так же меня мало волновал вопрос, почему великанше ростом в полмили вздумалось перегородить собой реку.
Но мне было совсем не начхать на Самиру, Блитцена и Хэртстоуна. Они рисковали жизнью, помогая мне на этом пути. Что бы там ни сулил Локи, я должен остановить Сурта и не дать ему освободить Фенрира. Из-за этого Волка умерла мама. Мимир сказал, что это Фенрир подослал двух своих потомков. Они хотели убить меня, и мама ради меня пожертвовала собой. И я должен сделать так, чтобы её жертва была не напрасной.
Огромная серая великанша воплощала в себе всё, что мне мешало. Её следовало уничтожить.
Вложив в бросок всю свою силу до капли, я метнул меч.
Джек умчался в небо, словно бумеранг на реактивной тяге.
А потом… Ну, честно говоря, не уверен, что всё было именно так – всё-таки голова великанши была уж очень высоко. Но мне показалось, что Джек влетел ей в левую ноздрю.
Великанша выгнула спину, запрокинула голову и сморщилась, будто хотела чихнуть. Её руки соскользнули с вершин утёсов. Тут Джек вылетел из её правой ноздри, колени гигантской женщины подломились, и её туша повалилась прямо на нас.
– Па-а-аберегись! – орал Джек, штопором устремляясь вниз, ко мне.
– ВАЛИМ! – крикнул я, но опоздал.
Великанша с могучим «ПЛЮХ!» рухнула лицом в реку.
Не помню, как огромная волна, поднятая ею, закинула меня на дерево. И не только меня, а ещё и Сэм, так и не проснувшегося до конца Хэртстоуна и двух обалдевших козлов. Но тем не менее именно это, по-видимому, и произошло. Лишь по чистой случайности никто из нас при этом не умер.
Падение великанши изменило пейзаж до неузнаваемости. Вместо реки перед нами далеко простиралась огромная ледяная хлябь, вода бурлила и журчала, пытаясь найти путь в обход острова Мёртвая Леди. Берег затопило дюймов на шесть. Лагерь Тора исчез, как будто его и не было. Самого бога нигде не наблюдалось.
– Ты убил Тора! – проблеял Отис. – Ты раздавил его великаншей!
Тут правая рука великанши зашевелилась. Я чуть с дерева не рухнул, испугавшись, что Джек только оглушил её. Но тут из подмышки огромной туши, кряхтя и ругаясь на чём свет стоит, выбрался Тор.
Мы с Сэм помогли Хэртстоуну спуститься с дерева. Тем временем бог грома протопал по спине великанши, спрыгнул в воду и побрёл к нам. Глаза у него оказались голубые, налитые кровью. На лице была написана такая ярость, что попадись Тору сейчас дикий кабан – бежал бы к мамочке без оглядки.
Джек повис рядом со мной, блистая всеми оттенками великаньих соплей.
– Ну, что скажешь, сеньор? – Его руны так и переливались. – Ты гордишься мной?
– Скажу, что да, если не умру через пару минут.
Разгневанный бог остановился передо мной. С его рыжей бороды на широченную, обтянутую кольчугой грудь стекала вода. Руки, размером с кастрюлю каждая и облачённые в железные рукавицы, были сжаты в кулаки.
– Это, – он вдруг широко ухмыльнулся, – было потрясающе. – Он хлопнул меня по плечу с такой силой, что выбил руку из сустава. – Будь моим гостем! Зарежем Отиса и Марвина и славно попируем!

Глава 50. Только без спойлеров! Тор давно не смотрел сериалы

НУ ДА, КОЗЛОВ МЫ ТАКИ УБИЛИ. Тор обещал, что утром они воскреснут как новенькие, главное – сохранить в целости все кости. Отис заверил, что его психотерапевт считает регулярное умирание полезным для душевного здоровья. Марвин зарычал и велел мне не быть рохлей и прикончить его побыстрее.
Марвина убить было намного проще.
Проведя два года на улице, я думал, что о том, как трудно бывает прокормиться, знаю всё. Однако забой животных на ужин – это было для меня что-то новенькое. Думаете, доедать сэндвич из мусорного бака противно? А вы попробуйте освежевать козла, разрубить тушу на куски, разложить костёр и поджарить мясо на вертеле, стараясь не замечать головы этого самого козла, глядящей на вас из кучи отбросов.
Кто-то может подумать, что, сытый по горло такими незабываемыми впечатлениями, я записался в вегетарианцы. Не-а. Стоило мне почуять запах жареного мяса, как голод заставил забыть обо всех ужасах, связанных с убийством козлов. В жизни не пробовал ничего вкуснее, чем те кебабы из Отиса.
Пока мы ели, Тор оживлённо болтал о великанах, Ётунхейме и мидгардских телесериалах, за которые он готов душу продать. (Стоп. Я что, только что сказал, что бог готов продать душу?!)
– Великаны! – Он презрительно покачал головой. – Казалось бы, за столько-то веков могли уже понять: не стоит совать нос в Мидгард! Так нет! Они прямо как эта… как её… Лига Ассасинов из «Зелёной стрелы». Лезут и лезут! Можно подумать, я позволю, чтобы кто-то нагадил людям. Вы, ребята, – мой любимый народец. – И он потрепал меня по щеке. К счастью, перед этим Тор снял рукавицы, а не то непременно сломал бы мне челюсть. К несчастью, он не подумал вымыть руки после того, как потрошил козлов.
Хэртстоун сидел у огня с куском Марвиновой ляжки и клевал носом. Силы уже отчасти вернулись к нему, но всё равно при каждом взгляде на эльфа у меня к глазам подступали слёзы. Хотелось обнять этого парня, напечь ему гору печенек и сказать, как жаль, что ему выпало такое ужасное детство. Но я знал: Хэрт не хочет, чтобы его жалели. Он хочет, чтобы я обращался с ним так же, как раньше.
И всё же… рунный камень с изображением пустой кружки оттягивал мне карман.
Сэм держалась подальше от огня и как можно дальше от Тора. Она почти ничего не говорила и не делала резких движений, а потому всё внимание Тора было приковано ко мне.
Что бы бог грома ни делал – он делал это со смаком. Он с удовольствием готовил мясо своих козлов, с аппетитом его ел, запивая мёдом, с удовольствием травил байки и с не меньшим удовольствием… пердел. Как же он любил попердеть! А когда он радовался, электрические искры так и сыпались с его рук, его ушей и… ну, остальное сами можете представить.
В отличие от киношного персонажа, в Торе не было ни капли лоска. Лицо красивое – насколько может быть красивым лицо сплошь в следах былых драк, как будто он годами дрался на боксёрском ринге. Кольчуга липкая от грязи, а кожаная куртка и штаны от долгой носки сделались цвета грязного снега. Мускулистые руки покрыты татуировками: на левом бицепсе – сердце с надписью «Сив», вокруг правого предплечья вьётся стилизованный Мировой Змей, на костяшках рук печатными буквами набито «МАГНИ» и «МОДИ». Надпись «МАГНИ» сначала напрягла меня: уж больно это похоже на «Магнус», но Сэм тихо объяснила, что это совершенно разные имена.
Тор потчевал меня своими рассуждениями на тему, кто бы победил, если бы можно было стравить в поединке Дэрила из «Ходячих мертвецов» и Майка из «Во все тяжкие». В старые времена, когда я болтался по улицам, я бы охотно поддержал разговор про сериалы, просто чтобы скоротать время, но сейчас мне не давал покоя наш квест. Мы и так потеряли целые сутки, валяясь без сознания. Какая разница, какие сериалы должны стартовать осенью, если через три дня мир поглотит пламя!
Но Тор так увлёкся, что переменить тему было не так-то просто.
– Ну а ты что думаешь? – спросил он. – Кто будет лучшим злодеем в следующем сезоне?
– Э… трудно сказать. – Я показал на его костяшки. – А кто такие Магни и Моди?
– Мои сыновья! – Тор просиял, и с его пальцев посыпались искры. Учитывая, что у него вся борода в козлином жире, я испугался, как бы он себя не подпалил. – Конечно, сыновей у меня много, но эти двое – мои любимые.
– Правда? – сказал я. – А сколько им лет?
Он озадаченно наморщил лоб:
– Стыдно признаться, но я не могу сказать точно. Может, они ещё и не родились.
– Но как…
– Магнус, – перебила меня Сэм, – сыновьям владыки Тора, Магни и Моди, суждено пережить Рагнарёк. Их имена были упомянуты в пророчествах норн.
– Точно! – Тор подался вперёд, чтобы лучше разглядеть Самиру. – А кстати, ты кто такая?
– Э… Сэм, владыка.
– Аура у тебя какая-то знакомая. – Бог свёл свои ярко-рыжие брови. – Где я мог её видеть?
– Я раньше была валькирией… – Сэм украдкой отодвинулась от него.
– А, тогда понятно. – Тор пожал плечами. – Ты уж извини. Мне пришлось три тысячи пятьсот шесть раз подряд развёртывать силы на восточном фронте, чтобы не допустить прорыва великанов, вот я и того… бдю.
«И пердю…» – жестами добавил Хэртстоун.
Тор рыгнул:
– Что там сказал эльф? Я не понимаю, когда руками.
– Э… он просто удивился, когда же вы успеваете смотреть сериалы, – сказал я, – вы ведь столько времени проводите в битвах.
Тор расхохотался:
– Ну, должна же у меня быть какая-то отдушина, чтобы не сойти с ума!
«Да, без отдушины никак», – согласился Хэрт.
– Вот, эльф тоже так думает! – догадался Тор. – Я могу смотреть сериалы где угодно. Точнее, раньше мог. Мой молот Мьёлльнир много чего умеет, у него отличный приём сигнала в разрешении HD во всех Девяти мирах! Отличная была штука.
– Была? – переспросила Сэм. – А что с ним случилось?
Тор неловко кашлянул и вдруг заявил:
– Ну, довольно о сериалах. Как вам козлятина? Надеюсь, все кости целы?
Мы с Сэм переглянулись. При первом знакомстве с богом я сразу удивился, куда подевался его молот. Это ж вроде как его фирменная фишка. Сначала я предположил, что Тор носит молот магически преображённым, как я ношу меч в виде кулона. А вот теперь у меня появились сомнения. Однако пристальный взгляд налитых кровью Торовых глаз убедил меня, что приставать с расспросами не стоит.
– Э… да, сэр, мы были очень осторожны с костями, – заверил я. – Кстати, мне просто любопытно: а что бы случилось, если бы кто-то из нас сломал какую-нибудь кость?
– Козёл бы воскрес раненым, – объяснил Тор. – Пришлось бы его лечить, а это долго и досадно. Так что я либо убил бы вас за это, либо сделал бы своими рабами навеки.
«Да этот бог чокнутый», – показал Хэртстоун.
– Ты прав, мистер Эльф! – воскликнул Тор. – Это честная и справедливая кара! Именно так я заполучил своего оруженосца Тьяльфи. – Тор покачал головой. – Бедняга. Наши передислокации едва его не доконали. Пришлось дать ему увольнительную. Мне бы здорово пригодился новый раб… – И он оценивающе посмотрел на меня.
– Итак, – я отложил свой кусок козлятины, – как же вы очутились в реке и почему эта великанша пыталась вас утопить?
– А, эта… – Тор хмуро уставился на труп размером с городской район, лежащий посреди ледяной трясины. – Дочка Гейррёда, моего старинного врага. Терпеть его не могу. Вечно он посылает своих дочерей убить меня. – Он махнул рукой в сторону утесов. – Я шёл в его замок, хотел посмотреть, не там ли… В общем, неважно. Спасибо, что выручил. А это у тебя был меч Фрейра, верно?
– Да. Джек сейчас где-то тут. – Я свистнул.
Меч немедленно подлетел ко мне.
– Привет, Тор! – поздоровался он. – Давно не виделись.
– Ха! – Бог восторженно хлопнул в ладоши. – То-то ты мне знакомым показался! Но разве тебя не Сумарбрандер зовут? Почему этот человек назвал тебя Йорвик?
– Джек.
– Як.
– Нет, – терпеливо поправил Джек. – Джек, начинается с английского звука «дж».
– Как скажешь. А великаншу ты здорово уделал.
– Ну, знаешь же, как говорят, – Джек вроде как усмехнулся, – чем больше противник, тем проще попасть в его носовую пазуху…
– Точно, – согласился Тор. – Но я думал, ты потерялся. Как ты попал к этим странным ребятам?
«И это он нас называет странными!» – съехидничал Хэрт.
– Владыка Тор, – вмешалась Самира. – На самом деле мы разыскивали вас. Нам нужна ваша помощь. Магнус сейчас всё объяснит, – сказала она, взглянув на меня с выражением «А не то ему не поздоровится».
Я поведал ему о пророчестве норн: девять дней держит солнце путь на восток, Сурт взорвёт всё, Фенрир освободится, зубастый пожиратель миров и всё такое прочее.
Тор так разволновался, что даже искры с бровей полетели. Он вскочил и принялся расхаживать туда-сюда, время от времени лупя кулаком по подвернувшемуся дереву.
– И вы хотите, чтобы я сказал вам, где искать остров, – догадался он.
– Это было бы здорово, – кивнул я.
– Но я не могу, – пробормотал Тор себе под нос. – Не могу я отправить не пойми откуда взявшихся смертных к Волку – это ж им не зоопарк. Слишком опасно. С другой стороны – Рагнарёк… Ещё рано. Нет. Если только… – Он вдруг остановился и резко повернулся к нам. Глаза его горели воодушевлением. – Возможно, за этим судьба и привела вас сюда!
«Не нравится мне это», – показал Хэрт.
Тор кивнул:
– Вот и эльф того же мнения. Вы пришли, чтобы помочь мне!
– Точно! – вскричал Джек, радостно гудя. – За дело, друзья! И неважно, что это за дело!
Мне вдруг страшно захотелось спрятаться за грудой козлиных костей. Если уж бог грома и Меч Лета в чём-то сошлись, я бы предпочёл держаться подальше.
Сэм положила топор, чтобы был под рукой, словно заподозрив, что он ей скоро понадобится:
– Дайте-ка угадаю, владыка Тор. Вы опять потеряли свой молот?
– Нет, я этого не говорил! – Тор погрозил ей пальцем. – И ты этого от меня не слышала. Потому что если бы я вдруг такое сказал и весть об этом разошлась – великаны немедленно вторглись бы в Мидгард! Вы, люди, даже не подозреваете, как часто я вас спасаю. Обычно-то одной моей репутации достаточно, чтобы великаны не пытались нападать на ваш мир.
– Погодите, – вмешался я. – Почему Сэм сказала «опять»? Вы что, уже теряли молот раньше?
– Ну, было один раз, – признался Тор. – Ладно, два. Три, если считать нынешний, но нынешний не считается, потому что я официально не признаю, что молот пропал.
– Ну хорошо… – сказал я. – И как же вы его потеряли?
– Чтоб я знал! – Тор снова принялся нервно расхаживать, с его длинных волос с треском сыпались искры. – Просто раз – и его нет! Я уж и назад по своим следам возвращался, и приложение «Найди свой молот» запускал – ничего не помогло.
– Но ведь ваш молот – мощнейшее оружие во всей Вселенной, разве нет? – спросил я.
– Да!
– Я думал, он такой тяжёлый, что никто, кроме вас, не может его поднять.
– И это верно. Даже я не смог бы поднять его без железных рукавиц силы. Но великаны хитры. Они большие, сильные и умеют колдовать. Когда имеешь дело с ними – невозможное сплошь и рядом возможно.
Я вспомнил орла, представившегося Хозяином, и то, как он легко меня провёл:
– Ясно. Так это вы в поисках молота шли в замок Уйрода?
– Гейррёда, – поправил Тор. – Вообще-то да. На него первого пало подозрение. И даже если это не он стащил мой молот, он может знать, кто это сделал. Кроме того, я ж без молота сериалы смотреть не могу! Я уже целый сезон «Шерлока» пропустил, и меня от этого просто плющит! Я собирался сам идти в замок Гейррёда, но очень хорошо, что вы вызвались пойти вместо меня.
«Мы вызвались?» – удивился Хэрт.
– Да ты герой, мистер Эльф! Рад, что ты готов жизнь за меня положить!
«Вообще-то нет», – показал Хэрт.
– Тогда ступайте в замок Гейррёда и поищите там мой молот. Конечно, важно никому не проболтаться, что он пропал. Если там его нет, расспросите Гейррёда, у кого молот может быть, но как-нибудь так, чтобы он не догадался, что у меня его тоже нет.
Самира потёрла пальцами виски:
– Что-то голова трещит… Владыка Тор, как же нам искать ваш молот, если нельзя никому говорить…
– Придумайте что-нибудь! – заявил он. – Вы, люди, народ смекалистый. А если вы всё выясните, я пойму, что вы сможете иметь дело с Фенриром. Я скажу вам, где находится остров Вереска, и вы предотвратите Рагнарёк. Вы поможете мне, а я – вам.
Вообще-то это больше смахивало на «Вы поможете мне, а потом поможете мне ещё раз», но я не придумал, как бы этак вежливо отказаться от предложения, чтобы не получить железной рукавицей по зубам.
Должно быть, Сэм рассуждала примерно так же, потому что лицо её сделалось под цвет хиджаба.
– Владыка Тор, – осторожно сказала она, – вторгнуться в твердыню великана втроём будет…
«…самоубийством, – подсказал Хэрт. – Глупостью».
– …очень трудно, – закончила она.
В эту самую минуту затрещали ветви росшей неподалёку ели. С неё кубарем свалился Блитцен и по пояс воткнулся в подтаявший сугроб.
Хэртстоун подковылял к нему и помог выбраться.
– Спасибо, дружище, – сказал гном. – Ненавижу путешествия через древо. Где…
– Это ваш друг? – спросил Тор, поднимая кулак в железной рукавице. – Или мне его…
– Нет-нет! То есть да, это друг! – крикнул я. – Блитцен, это Тор. Тор, это Блитцен.
– Тот самый Тор? – изумился гном и поклонился так низко, словно спасался от налёта авиации. – Большая честь. Нет, правда. Здрасьте. Ничего себе…
– Ну, вот всё и уладилось, – ухмыльнулся громовик. – Теперь вы можете штурмовать оплот великанов вчетвером! Друг мой гном, садись к моему огню и угощайся мясом моего козла. А я сегодня так долго проторчал в реке, что пойду-ка уже на боковую. А утром вы все сможете отправиться на поиски моего молота, который, разумеется, официально по-прежнему при мне. – С этими словами Тор подошёл к своему ложу из шкур, рухнул на него и захрапел так же раскатисто, как перед этим пердел.
Блитцен встревоженно посмотрел на меня:
– Во что ты нас втравил?!
– Долгая история, – ответил я. – Вот, держи немного Марвина.

Глава 51. Мы немного болтаем на тему «Так что там насчёт превращения в слепня?»

ХЭРТСТОУН ОТПРАВИЛСЯ СПАТЬ ПЕРВЫМ – в основном потому, что он единственный из нас оказался способен заснуть под Торов храп. Поскольку бог дрых под открытым небом, Хэрт узурпировал его двухместную палатку – ужом залез внутрь и через минуту уже спал без задних ног.
А мы с Самирой и Блитценом остались сидеть и разговаривать у костра. Поначалу я опасался, как бы не разбудить Тора, но быстро понял, что даже если мы примемся отбивать у него на голове чечётку, ударять в гонг, выкрикивать его имя и устраивать могучие взрывы поблизости, бог продолжит храпеть как ни в чём не бывало.
Может, так у него молот и украли? Великанам нужно было только дождаться, пока Тор заснёт, подогнать пару промышленных кранов – и дело в шляпе.
Когда наступила ночь, я порадовался, что у нас есть костёр. Темнота тут была гораздо гуще и беспросветнее, чем в самых диких местах, куда мы забирались с мамой в наших походах. В лесах выли волки, отчего меня пробирала гадкая дрожь. А в ущельях завывал ветер – ну прямо стая голодных зомби.
Я поделился этим ощущением с Блитценом, и он успокоил меня:
– Нет, малыш. Викингские зомби называются драугры, и они подкрадываются совершенно беззвучно. Ты ничего не услышишь, пока не станет слишком поздно.
Блитцен помешивал тушёную козлятину в своей миске, но не проявлял никакого желания её попробовать. Он явился к нам в голубом шерстяном костюме и кремовом пальто-тренче. Возможно, он рассудил, что это самый стильный камуфляж для ёнтунхеймских снегов. И гном прихватил для каждого из нас новый походный рюкзак с зимней одеждой, которую сшил сам, на глазок прикинув размер – и, конечно же, всё пришлось нам точно впору. Иногда полезно иметь среди друзей заботливого шмоточника.
Блитцен рассказал, что передал маме серьги, после чего ему пришлось задержаться в Фолькванге, чтобы исполнить свой долг как представителя Фрейи: быть судьёй на конкурсе поваров по приготовлению печёных устриц и на волейбольном матче, а ещё присутствовать в качестве почётного гостя на 678-м ежегодном фестивале укулеле.
– Это был сущий кошмар, – рассказывал он. – Серьги маме понравились. Она даже не спросила, как я их добыл. Не пожелала услышать о состязании с Эйтри Младшим. Сказала только: «О, Блитцен, разве тебе не хочется тоже научиться делать такую красоту?» – Он достал из кармана пальто бечёвку по имени Андскоти. Клубок серебрился словно крохотная луна. – Надеюсь, она того стоит.
– Эй! – сказал я. – Вспомни состязание. Я в жизни не видел, чтобы кто-то работал так самозабвенно. Ты же всю душу вложил в свою саморасширяющуюся утку! А бронегалстук? А кольчужный жилет? Вот погоди: мы заставим Тора подписать контракт на рекламу твоих изделий – и ты сможешь основать собственное модное направление!
– Магнус прав, – согласилась Самира. – То есть насчёт контракта с Тором он, может, и загнул, но у тебя правда есть дар, Блитцен. И если Фрейя или гномы этого не понимают – их проблемы. Где бы мы были, если бы не ты!
– Ну, тебя бы не вышибли из валькирий. Магнус был бы уже давно мёртв. Мы бы не прогневали половину богов. Эйнхерии с валькириями не объявили бы на нас охоту. И мы бы не очутились в медвежьем углу Ётунхейма в компании храпящего бога.
– Точно, – кивнула Самира. – Жизнь прекрасна.
Блитцен фыркнул, но я с радостью заметил, что его глаза весело блеснули.
– Ну ладно. Пойду-ка я вздремну. Если мы собираемся завтра штурмовать великанский оплот, надо набраться сил. – Он залез в палатку, сердито буркнул Хэртстоуну «Ну-ка подвинься, а то развалился тут!» и укрыл его своим пальто. Заботливый такой.
Самира сидела у костра в джинсах и пуховике, скрестив ноги и натянув капюшон поверх хиджаба. Пошёл снег – огромные белые хлопья падали с неба и таяли над костром.
– Кстати, о состязании в мире гномов, – сказал я. – Мы так и не обсудили, что это было со слепнем…
– Тсс, – Самира выразительно показала глазами на Тора. – Некоторые присутствующие не особые поклонники моего отца и его детей.
– Некоторые присутствующие храпят как бензопила.
– И всё равно… – Она разглядывала свою руку так пристально, будто хотела убедиться, что кисть не изменилась. – Я поклялась себе не менять облик, а сама за эту неделю превращалась дважды. Первый раз… понимаешь, на Мировом Древе на нас напал олень. Я превратилась в олениху и отвлекла его, чтобы дать Хэртстоуну унести ноги. Не думаю, что у меня был выбор.
Я кивнул:
– А второй раз ты превратилась в слепня, чтобы спасти Блитцена. Оба раза у тебя была очень веская причина. Кроме того, менять облик – это же очень крутая способность. Почему ты не хочешь использовать её?
В свете костра её глаза казались почти такими же красными, как у Сурта.
– Магнус, способности оборотня – это не то же самое, что мой волшебный хиджаб. Когда я превращаюсь, то меняюсь не только внешне. Это меняет меня саму. Каждый раз я чувствую… чувствую, как отцовская наследственность пытается взять надо мной власть. Он изменчивый, непредсказуемый, коварный – я не хочу стать такой же.
Я махнул рукой в сторону Тора:
– А представь, что твоим папой был бы он – пердящий великан с бородой, залитой козлиным жиром, и с татуировками по всему телу. И все в Вальгалле обожали бы тебя.
Я видел, что она с трудом сдержала улыбку:
– Ай-ай-ай, Магнус, как ты можешь – Тор очень важный бог.
– Не сомневаюсь. Фрейр вроде тоже важный, но я его в глаза не видел. Твой папа, по крайней мере, не лишён некоторого обаяния и чувства юмора. Может, он и социопат, но…
– Погоди, – встревожилась Сэм. – Ты что, встречался с ним?
– Я… я как раз собирался об этом рассказать, разве нет? На самом деле он являлся мне в нескольких почти предсмертных видениях. – И я рассказал Самире о своих снах: о том, как Локи предупреждал меня, что он сулил и как подбивал отдать меч дяде Рэндольфу и забыть про квест.
Сэм молча слушала. Я мог только гадать, что она испытывала при этом: злость, потрясение или и то и другое.
– Скажи, – проговорила она, когда я закончил, – ты не рассказывал мне этого раньше, потому что не доверял?
– Сначала – да. А потом… Понимаешь, я просто не знал, как поступить. Твой папа умеет посеять сомнения.
Она бросила в огонь прутик и стала смотреть, как он горит.
– Делать то, что предлагает мой отец, нельзя, что бы он там ни обещал. Меч нам ещё пригодится, нам ведь предстоит встретиться с Суртом.
Я вспомнил пылающий трон из своего сна, чёрное лицо в клубах дыма, голос, гудящий как огнемёт: «ТЫ И ТВОИ ДРУЗЬЯ ПОСЛУЖИТЕ МНЕ РАСТОПКОЙ. ОТ ТЕБЯ ВОЗГОРИТСЯ ТО ПЛАМЯ, ЧТО ИСПЕПЕЛИТ ДЕВЯТЬ МИРОВ ДОТЛА».
Я огляделся в поисках меча, но его нигде не было видно. Джек вызвался «патрулировать периметр», как он выразился. Он посоветовал мне пока не брать его в руки, потому что стоит мне это сделать, как я немедленно отключусь от потери сил, ушедших на убийство великанши путём ноздревого проникновения.
Снег всё падал, и хлопья, ложась на камни вокруг костровой ямы, превращались в пар. Я вспомнил наш почти-ланч в Доме транспорта и то, как Сэм тогда нервничала из-за присутствия Амира. Казалось, это было тысячу лет назад.
– В лодке Харальда, – напомнил я, – ты сказала, что у твоей семьи своя история со скандинавскими богами. Но как так вышло? Ты ведь говорила, что твои бабушка и дедушка приехали из Ирака.
Самира бросила в огонь ещё одну ветку:
– Викинги были торговцами, Магнус. Они странствовали повсюду. Даже до Америки добрались. Так что ничего удивительного, что они бывали и на Ближнем Востоке. В Норвегии при раскопках находят старинные арабские монеты. Лучшие викингские мечи выкованы по образу дамасских.
– Но твоя семья… У вас ведь с ними связана какая-то своя история, да?
Она кивнула:
– Ещё в Средние века некоторые викинги обосновались там, где сейчас находится Россия. Они звали себя «русы», отсюда и произошло слово «русские». В общем, калиф, правитель Багдада, отправил к ним послов, чтобы узнать о викингах побольше, наладить торговые пути и всё такое. Посла звали Ахмед ибн Фадлан ибн аль Аббас.
– Фадлан – это же фамилия владельцев «Фалафеля Фадлана», а аль Аббас…
– …моя, да. «Аль Аббас» означает «из рода льва». Так зовётся моя ветвь клана. В общем, – она достала из рюкзака спальный мешок, – этот самый ибн Фадлан вёл дневник о своей жизни среди викингов. Это один из немногих письменных источников тех времён, рассказывающих о скандинавах. И за прошедшие с тех пор века моя семья накопила немалый опыт встреч… со сверхъестественными созданиями. Наверное, поэтому мама не очень удивилась, когда выяснила, кто мой папочка на самом деле. – Она расстелила спальник у огня. – И поэтому Самире аль Аббас не светит нормальная человеческая жизнь. Точка.
– Нормальная человеческая жизнь, – повторил я. – Да я уже вообще не знаю, что это такое.
Самира посмотрела на меня. Похоже, она хотела что-то сказать, но передумала и проговорила только:
– Я – спать.
Мне почему-то представилось, как мои и её предки, Чейз и аль Аббас из Средних веков, сидят у костра в России двенадцать столетий назад и делятся историями о том, как именно скандинавские боги сломали им жизнь. И возможно, рядом даже похрапывает на шкурах Тор. История семьи Самиры тесно связана с этими богами, но с тех пор, как она стала моей валькирией, её судьба оказалась связана с моей семьёй.
– Мы всё уладим, – сказала я. – Нормальной жизни не обещаю, но я постараюсь помочь тебе добиться того, чего ты хочешь – чтобы тебя снова приняли в валькирии, чтобы Амир на тебе женился и ты получила лицензию пилота. Чего бы это ни стоило.
Она уставилась на меня так, словно я говорил на иностранном языке и мучительно пыталась мысленно перевести мои слова на английский.
– Что? – спросил я. – У меня козлиная кровь на лице?
– Нет. То есть да, ты перемазался в козлиной крови, но дело не в этом. Я просто пытаюсь вспомнить, когда в последний раз кто-нибудь говорил мне что-то настолько приятное.
– Ну, если тебе так будет спокойнее, могу завтра снова начать говорить гадости. А пока давай поспим. Хороших снов.
Сэм свернулась калачиком у огня. Снег тихо падал на рукав её куртки.
– Спокойной ночи, Магнус. Только давай без снов. Не хочу видеть сны в Ётунхейме.

Глава 52. У меня появляется конь. Его зовут Стенли

НАУТРО, КОГДА МЫ СОБРАЛИСЬ В ПОХОД, Тор всё ещё храпел, как сломанная щеподробилка. И это при том, что сам я здорово заспался. Джек не шутил, когда расписывал, во что мне обойдётся убийство великанши. Я вырубился мгновенно, едва коснулся его после того, как Сэм заснула.
Хорошо ещё, что на этот раз я не проспал целые сутки. Учитывая, что до появления Фенрира Волка осталось всего два дня, я больше не мог позволить себе отоспаться на полную. Я подумал, что, может быть – ну вдруг? – по мере того как наша связь с мечом будет крепнуть, подобные подвиги будут даваться мне легче. Я очень на это надеялся, хотя чувствовал себя так, будто меня всю ночь пропускали через прокатный стан.
Мы собрали вещи и позавтракали сухпайком в виде энергетических батончиков «Проснись и пой, червяк!» (ммм, объедение!), которыми снабдил нас Блитцен. Потом Хэртстоун пристроил головы так и не воскресших козлов в объятия Тору, как плюшевых мишек. И кто после этого осмелится сказать, что у эльфов нет чувства юмора?
За ночь Тор напустил слюней в бороду, и она обледенела. Увидев это, я сказал:
– И этот бог – главный защитник Девяти миров?
– Идём уже, – буркнул Блитцен. – Не хочу быть здесь, когда он очнётся с Отисом и Марвином в обнимку.
Как оказалось, туша великанши упала очень удачно. Мы взобрались на неё, чтобы пересечь затон, и обнаружили, что по левой ступне как раз можно вскарабкаться на нижний выступ утёса на дальнем берегу.
Одолев эту часть пути, я уставился на оставшиеся пятьсот метров гладкой обледенелой скалы:
– Здорово. Теперь начнётся самое веселье.
– Жаль, я больше не могу летать, – вздохнула Самира.
Я подумал, что она-то летать и сейчас может, ей надо только немного сменить облик, но, памятуя о ночном разговоре, решил этого не говорить.
Блитцен передал рюкзак Хэртстоуну и размял свои короткие пальцы:
– Спокойно, народ. Сегодня в вашем восхождении участвует гном.
Я нахмурился, не понимая, к чему он клонит:
– Ты что, не только кутюрье, но и скалолаз?
– Малыш, я же тебе говорил: гномы произошли от червей, копошившихся в мёртвом теле Имира.
– Никак не пойму, почему ты этим так гордишься.
– В общем, для нас камень… не очень-то каменный. – Он вдруг размахнулся и врезал по скале кулаком. Как ни странно, Блитцен не сломал себе кисть, а на поверхности утёса появилось углубление как раз подходящего размера, чтобы можно было уцепиться. – Я не обещаю, что это будет быстро или легко, – добавил гном. – У меня уходит много сил на то, чтобы придавать форму камню. Но залезть на эту скалу мы сможем.
Я повернулся к Самире:
– Ты знала, что гномы умеют месить камни?
– Нет. Для меня это тоже новость.
Хэртстоун предложил: «Используем волшебные путы? Чтобы не свалиться в пропасть».
Меня передёрнуло. При мысли о путах я тут же начинал думать о Волке, а это было неприятно.
– Нам же понадобится эта верёвка, чтобы связать Фенрира, правда? Не хочу трепать её раньше времени.
– Не волнуйся, малыш. – Блитцен достал из кармана шелковистую бечеву. – Эта верёвка не истреплется. И Хэртстоун прав: мы вполне можем обвязаться ею для страховки.
– И тогда если мы упадём, – сказала Самира, – то упадём все вместе.
– Уговорили, – согласился я, стараясь подавить тревогу. – Обожаю умирать в компании друзей.
Мы связались (в прямом смысле) друг с другом и продолжили восхождение по отвесной стене горы Да-ты-издеваешься-она-ж-неприступная во главе с нашим отважным месителем скал и законодателем мод.
Бездомные ветераны военных кампаний говорили мне, что война на пятьдесят процентов состоит из скуки, а на пятьдесят – из ужаса. Наше же восхождение, по моим прикидкам, на пять процентов состояло из ужаса, а на девяносто пять – из мучительной боли. Руки дрожали. Ноги едва держали меня. А стоило взглянуть вниз – как возникало сильнейшее желание заорать и к горлу подступала тошнота.
Несмотря на упоры для рук и ног, которые делал для нас Блитцен, несколько раз меня чуть не сдуло с этой скалы ветром. И поделать ничего было нельзя – только лезть дальше.
Я точно знал, что держусь лишь благодаря дополнительной силе, полученной в Вальгалле. Магнус 1.0 уже давно бы разбился в лепёшку. Понятия не имею, каким образом Хэрт умудрялся лезть и тащить наверх верёвку, но умудрялся-таки. А Сэм… полубогиня она или нет, у неё не было суперсилы эйнхерия, как у меня. Но она лезла и не жаловалась, не срывалась… Последнее меня очень радовало: я ведь лез сразу за ней.
Наконец, когда небо уже стало темнеть, мы выбрались на вершину скалы. С такой высоты тело великанши, оставшееся лежать в ущелье, казалось почти нормального человеческого размера. Река поблёскивала в тусклом свете. Если лагерь Тора и оставался внизу, я его не разглядел. Впереди же расстилался ётунхеймский пейзаж, похожий на снимок под электронным микроскопом: гигантские зазубренные пики, хрустальные утёсы, лощины, заполненные овальными облаками-бациллами.
Хорошая новость: отсюда был виден великанский замок. За пропастью в милю шириной прямо в горе светились красным светом окна. Башни торчали над замком, словно их не воздвигли нормальным образом, а вылепили по-гномьи.
Плохая новость: я ведь уже говорил про пропасть в милю шириной? Так вот, скала, на которую мы взобрались, оказалась лишь узким плато, а за ним открывалась ещё одна пропасть, и обрыв там был таким же глубоким и отвесным, как тот, что мы преодолели.
Поскольку на восхождение у нас ушёл целый день, я прикинул, что месяцев за шесть мы до замка точно доберёмся. Вот только уже вечер понедельника, а в среду теоретически должен появиться остров Волка.
– Давайте заночуем здесь, – предложил Блитцен. – Может, утром сумеем разглядеть, как лучше переправиться через этот провал.
И хотя время поджимало, спорить никто не стал. Мы все так вымотались, что просто рухнули, где стояли.
Как это часто бывает, на свежую голову поутру оказалось, что всё куда хуже, чем виделось вечером.
В крепость Гейррёда не вело ни лестниц, ни удобных канатных дорог, даже прямого авиасообщения и то не было. Я чуть не огрёб топором в лицо, предложив Самире превратиться, к примеру, в гигантскую сумчатую летягу и перенести нас через пропасть. К счастью, вмешался Хэртстоун, просигнализировав: «Идея».
Он достал из мешочка руну.

– «Эм», – сказал я.
Он покачал головой и по буквам показал название руны: «Э-В-А-З».
– Точно, – кивнул я. – Если б она называлась «Эм», это было бы слишком просто.
Сэм взяла плашку с его ладони:
– А я её знаю. Она символизирует лошадь, да? Вот этот изгиб – как бы седло.
Я прищурился и присмотрелся к руне внимательнее. Дул такой холодный и сильный ветер, что включить воображение никак не удавалось: сколько я ни смотрел – упорно видел просто букву «М».
– И чем она нам поможет? – спросил я.
Хэртстоун показал: «Означает «лошадь», «перемещение». Возможно, способ попасть туда», – и он махнул рукой в сторону крепости.
Блитцен подёргал себя за бороду:
– Судя по всему, это мощная магия. Ты уже пробовал?
Хэртстоун покачал головой: «Не волнуйся. Справлюсь».
– Я и не сомневаюсь, что справишься. Но ты уже несколько раз истощал свои силы до предела.
«Всё будет нормально», – упрямо показал Хэрт.
– По-моему, у нас нет выбора – раз уж никто не готов отрастить крылья и перенести нас через пропасть, – сказал я.
– Ты у меня сейчас сам с этой горы полетишь, – пригрозила Самира.
– Ладно, – решил Блитцен. – Давайте попробуем. То есть руну попробуем, а не спустить Магнуса с горы. Может, Хэрт сумеет призвать для нас вертолёт.
– Вертолёт Гейррёд услышит издалека, – возразил я. – Чего доброго, ещё начнёт кидаться камнями – тут нам и крышка.
– Ладно, – уступил Блитцен. – Тогда вертолёт-стелс. Давай, Хэрт, за дело.
Сэм вернула ему каменную плашку. Хэрт стал водить над руной ладонью, шевеля губами, словно пытался представить, как могут звучать слоги.
Плашка рассыпалась в пыль. Эльф ошеломлённо уставился на серый порошок, струящийся у него между пальцев.
– Как я понимаю, это не то, что было задумано? – уточнил я.
– Ребята. – Голос Самиры прозвучал так тихо, что я едва расслышал его сквозь вой ветра. Она указывала куда-то вверх.
Там, в небе, сквозь облака к нам мчался огромный силуэт. Мчался с такой скоростью, что я даже не понял, что это, пока он не очутился прямо над нами. Это был конь вдвое больше обычной лошади. Его серая шкура переливалась, как жидкая сталь, белая грива развевалась на ветру, чёрные глаза блестели.
Крыльев у жеребца не было, но он скакал по воздуху так, будто под ним был покатый склон. И только когда он приземлился рядом с нами, я разглядел, что у него не четыре, а пять, шесть, семь… восемь ног! Там, где у нормальных лошадей одна – у него две: прямо как сдвоенные колёса у пикапов-вездеходов.
Я повернулся к Хэртстоуну:
– Да, чувак, когда ты призываешь лошадь, ты на мелочи не размениваешься.
Хэрт польщённо ухмыльнулся, закатил глаза и повалился ничком. Я еле успел подхватить его и осторожно уложить на землю. Блитцен и Сэм тем временем осторожно подбирались к коню.
– Эт-т-т… этого не может быть, – заикаясь, проговорил Блитцен.
– Какой-то потомок Слейпнира? – предположила Самира. – Боги, как он хорош!
Конь ткнулся носом ей в ладонь, явно обрадовавшись похвале.
Я тоже решился подойти поближе. У коня были потрясающие умные глазищи и горделивая стать. И ещё он одним своим видом вкладывал новый смысл в понятие «лошадиная сила». Он прямо-таки лучился мощью.
– Кто-нибудь, познакомьте нас, – попросил я.
Сэм тряхнула головой, отбрасывая мечтательную задумчивость.
– Я… я не знаю, что это за конь, – призналась она. – Он похож на Слейпнира, но это не может быть Слейпнир – тот является только по зову Одина. Думаю, это один из жеребят Слейпнира.
– Он потрясающий. – Я протянул руку, и конь ласково коснулся губами моих пальцев. – И настроен, похоже, дружелюбно. А на его спине явно хватит места для всех нас. Эй, приятель, ты не против перенести нас всех через эту пропасть?
Конь заржал, будто говоря: «Да я же за этим и прискакал!»
– Эти его восемь ног выглядят… – я хотел сказать «жутковато», но передумал, – обалденно. Но почему их восемь?
Блитцен с опаской покосился на Самиру:
– Слейпнир был отпрыском Локи. А дети Локи часто бывают… со странностями.
Я улыбнулся:
– Так этот конь – твой племянник, Сэм?
Она свирепо уставилась на меня:
– Давай не будем развивать эту тему.
– Но как твой отец сумел стать отцом коня?
Блитцен кашлянул:
– Ну, вообще-то, Локи – мать Слейпнира.
– Что?!
– Последний раз говорю: закрыли тему! – сказала Самира.
Я решил отложить этот вопрос на будущее:
– Ладно, мистер Конь, раз мы не знаем твоего имени, я буду звать тебя Стенли, потому что ты вылитый Стенли. Не против?
Конь вроде как пожал плечами, и я решил считать это согласием.
Закинув Хэртстоуна на спину коню как мешок с эльфийской картошкой, мы забрались туда сами, благо спина была достаточно длинная.
– Стенли, нам нужно попасть во-он в тот замок, к какому-нибудь неохраняемому входу, – сказал я. – Справишься?
Конь заржал. Я понял это как совет держаться крепче.
Только вот за что держаться, если на нём ни седла, ни упряжи? Пока я раздумывал над этим, конь ударил скалу передними четырьмя копытами, спрыгнул с утёса и камнем полетел вниз.
И мы все умерли.

Глава 53. Учимся убивать великанов вежливо

ШУЧУ. На этот раз нам только показалось, что мы, считай, покойники.
Должно быть, коню нравилось свободное падение. Мне – нет. Я обхватил его за шею и орал благим матом (что не особенно способствовало скрытности нашего полёта). Блитцен держался за меня, а Сэм, сидящая последней, каким-то образом умудрялась не свалиться сама и удерживать Хэртстоуна.
Мне казалось, что мы падаем в пропасть уже несколько часов, хотя на самом деле прошла, наверное, от силы пара секунд. За это время я успел придумать несколько куда более цветистых имён для Стенли. Наконец все его восемь ног пришли в движение, словно колёса локомотива. Мы выровнялись и стали набирать высоту.
Стенли пронёсся сквозь облако, зигзагом пролетел вдоль отвесного склона горы и приземлился на карнизе у окна на одном из верхних уровней крепости. Я слез с него, встал на трясущиеся ноги и помог друзьям спустить Хэртстоуна.
Высеченный в скале горизонтальный уступ был такой широкий, что мы все четверо плюс конь спокойно размещались в одном его углу и казались не больше мышей. Окно было незастеклённое (возможно, потому, что во всей Вселенной не набралось бы достаточно стекла), но умница Стенли высадил нас так, чтобы мы оказались за присобранной с одной стороны окна занавеской. Поэтому обитатели замка не смогли бы увидеть нас изнутри, даже если у них была привычка время от времени проверять, не завелись ли за окном мыши.
– Спасибо, приятель, – поблагодарил я Стенли. – Это было просто жуть. В смысле круть.
Стенли заржал, дружески куснул меня на прощанье – и вдруг исчез, оставив после себя облако пыли. Там, где он только что стоял, осталась лежать на каменном уступе руна «эваз».
– Похоже, я ему понравился, – сказал я.
Блитцен осел на камни рядом с Хэртстоуном и добавил:
– И-ик.
Одна Сэм, похоже, перенесла полёт без проблем. Более того, ей явно понравилось! Глаза её сверкали, с лица не сходила улыбка. Я понял, что она по-настоящему любит полёты – даже если это свободное падение верхом на восьминогом жеребце.
– Конечно, ты понравился Стенли, – сказала она, подбирая плашку с руной. – Лошадь – одно из священных животных Фрейра.
– Ха!
Я вспомнил свой опыт общения с конной полицией в бостонском Общественном саду. Мне всегда казалось, что полицейские лошади благоволят ко мне, даже если их наездники вели себя не так дружелюбно. Однажды, когда такой полицейский пристал ко мне с расспросами, его конь вдруг галопом устремился в сторону ближайшего дерева с достаточно низко расположенной веткой.
– Я всегда любил лошадей, – сказал я.
– Раньше при храмах Фрейра были собственные табуны, – сообщила Самира. – Никто не имел права ездить на этих лошадях без дозволения бога.
– Жаль, Стенли не спросил моего разрешения, прежде чем смыться, – усмехнулся я. – У нас нет никакого плана отхода, а Хэртстоун явно ещё не скоро сможет колдовать снова.
Эльф тем временем пришёл в себя. То есть как пришёл… Он сидел, прислонившись к Блитцену, и, тихо хихикая, делал руками бессмысленные знаки типа: «Бабочка. Чпок. Ура». Гном, обхватив живот, таращился в пустоту, словно обдумывал разные интересные способы умереть.
Мы с Сэм подкрались к окну и осторожно заглянули в комнату у края занавески. Оказалось, окно прорублено под самым потолком в комнате размером со стадион. Огонь в камине был прямо как пожар мировой революции. В комнату вела единственная дверь – огромная и деревянная. Посреди помещения, сидя за каменным столом, обедали две великанши, срезая куски мяса с туши, напомнившей мне зверя, которого мы ели в пиршественном зале Вальгаллы.
Великанши вроде были поменьше той, что осталась лежать в реке, хотя точно утверждать я бы не взялся. В Ётунхейме с масштабами вообще беда. У меня было такое ощущение, будто глазам постоянно приходится приспосабливаться к разным зеркалам в комнате смеха.
Сэм толкнула меня под локоть:
– Смотри! – Она показывала на клетку для птиц, подвешенную под потолком, как раз на нашем уровне. В клетке по подстилке из соломы уныло бродил вразвалочку белый лебедь. – Это валькирия, – сказала Сэм.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю, и всё. Более того, я почти уверена, что это Гунилла.
Я содрогнулся:
– Как её сюда занесло?!
– Нас искала, должно быть. Валькирии отлично умеют выслеживать людей. Наверное, она появилась тут раньше нас, и… – Сэм сделала такой жест, будто поймала мошку на лету.
– И что… мы её тут и оставим?
– Чтобы её сожрали великаны? Нет, конечно.
– Но ведь она тебя подставила. Это из-за неё тебя исключили из валькирий.
– Но она по-прежнему мой капитан, – возразила Самира. – Кроме того… в общем, у неё были свои причины не доверять мне. Несколько столетий назад в Вальгаллу проник сын Локи.
– И они с Гуниллой влюбились друг в друга, – сказал я. – Я заподозрил что-то в этом духе, когда она показывала мне отель.
Сэм кивнула:
– Сын Локи предал её. Оказалось, что он шпионил для моего отца. Это разбило ей сердце. В общем, теперь ты понимаешь. Я не могу бросить её здесь.
– Ладно, – вздохнул я и снял с цепочки кулон.
Джек ожил и загудел:
– Ну наконец-то! Что я пропустил вчера?
– Очень много карабканья по скале, – ответил я. – Теперь перед нами ещё две великанши. Как ты насчёт влететь им в ноздри?
Джек, потянув меня за руку, высунул остриё из-за занавески.
– Эй, чувак, да мы же находимся на их окне! То есть формально мы пересекли порог их дома.
– И что?
– А то, что есть правила! Убить их в их же собственном доме без серьёзного повода было бы невежливо.
– Ладно, – кивнул я. – Мы не хотим убивать их невежливо.
– Послушай, сеньор, законы гостеприимства – это важный магический протокол. Без них может разгореться такой пожар…
В углу карниза застонал Блитцен:
– Меч дело говорит, малыш. И нет, он не шутит. Мы должны войти, воззвать к законам гостеприимства и предложить что-нибудь в обмен на то, что нам нужно. И уж если великаны попытаются нас убить – у нас появится право атаковать.
Хэртстоун икнул, усмехнулся и показал: «Стиральная машина».
Сэм покачала головой:
– Вы оба не в той форме, чтобы куда-то идти. Блитц, побудь тут и присмотри за Хэртстоуном. Мы с Магнусом разыщем молот Тора и освободим Гуниллу. А если что-то пойдёт не так, придётся вам думать, как нас выручить.
– Но… – Блитцен зажал себе рот и сдавленно рыгнул. – Ладно… договорились. И как вы собираетесь спуститься?
Сэм заглянула в окно вниз:
– По твоей волшебной верёвке. Когда окажемся на полу, подойдём к великаншам и представимся.
– Ужасный план, – сказал я. – Давай так и сделаем.

Глава 54. Почему не стоит использовать столовый нож как трамплин

КАК ВЫЯСНИЛОСЬ, СПУСТИТЬСЯ по верёвке на пол было самым простым в нашей затее.
Когда мы очутились внизу, меня охватили глубокие сомнения. Великанши были явно поменьше их мёртвой сестрицы, футов пятьдесят ростом, не выше. Если бы мне пришлось бороться врукопашную с любым из пальцев на их ногах, я легко вышел бы победителем. А вот против целых великанш мне бы вряд ли удалось выстоять.
– Чувствую себя Джеком, забравшимся по бобовому стеблю, – пробормотал я.
Сэм тихо рассмеялась:
– А откуда, по-твоему, произошла эта сказка? Так в народе сохранились разбавленные выдумкой рассказы людей, которых ненароком занесло в Ётунхейм.
– Супер.
Меч в моей руке прожужжал:
– Кроме того, ты не можешь быть Джеком. Джек – это я.
Железная логика, не поспоришь.
Мы пробирались по каменному полу через унылый пейзаж, состоящий из комков пыли, обронённых крошек еды и луж грязи.
От камина исходил такой жар, что от моей одежды валил пар, а волосы потрескивали. Потом в нос ударил запах великаньих тел – смесь глины и несвежего мяса, – такой мощный, что мне в нос будто меч вонзился.
Мы подошли к столу достаточно близко, чтобы можно было докричаться до обедающих, а великанши нас так и не заметили. Обе были в сандалиях, кожаных платьицах стодвадцатого размера и ожерельях в стиле семейки Флинстоунов – из полированных булыжников. Нечёсаные волосы у обеих были стянуты на затылке, серые лица беспощадно нарумянены, губы густо намазаны помадой. И хотя с нами не было нашего эксперта-стилиста Блитцена, я догадался, что девушки принарядились для вечеринки, хотя до вечера было ещё очень далеко.
– Готов? – спросила Самира.
Я был ни капельки не готов, но заорал:
– Эгей!
Великанши продолжали болтать, гремя по столу кружками и чавкая мясом.
Я попробовал ещё раз:
– ЙОУ!
Мегадамочки замерли и принялись внимательно оглядывать комнату. Наконец одна из них заметила нас. И расхохоталась так, что брызги медовухи и куски мяса полетели у неё изо рта во все стороны:
– Ещё человечки! Поверить не могу!
Вторая наклонилась к нам.
– Ещё одна валькирия! – уточнила она. – И… – тётенька принюхалась, – мальчишка-то эйнхерий! Отлично. Я как раз думала, что бы такого съесть на десерт.
– Мы взываем к законам гостеприимства! – завопил я.
Великанша справа скуксилась:
– Ну вот зачем тебе нужно было всё испортить?!
– Мы хотим договориться об обмене. – Я показал на птичью клетку, оставшуюся так высоко под потолком, что мне было видно только её ржавое дно, маячившее там как луна. – Мы поможем вам, а вы отпустите на свободу этого лебедя. А кроме того… ну, если вдруг у вас тут случайно завалялось какое-нибудь краденое оружие… молот, к примеру, и что-то вроде…
– Ловко, – шепнула Самира.
Великанши переглянулись с таким видом, будто едва сдерживались, чтобы не расхохотаться. Похоже, обе здорово нагрузились мёдом.
– Ладно, – сказала одна. – Я Гьялп, а это моя сестра Грейп. Будьте нашими гостями до тех пор, пока не выполните условия по сделке. Как вас зовут?
– Я Магнус, сын Натали, а это…
– Самира, дочь Айши, – представилась Сэм.
– Добро пожаловать в дом нашего отца, Гейррёда, – сказала Гьялп. – Но я что-то плохо вас слышу оттуда. Не против, если я дам вам стул?
– Э… ну ладно, – кивнул я.
Её сестра Грейп подхватила нас как кукол и поставила на стул. Сиденье у него было размером с комнату. И даже тогда от моей макушки до столешницы оставалось добрых футов пять.
– Нет, – сказала Грейп, – всё равно слишком низко. Можно, я приподниму ваш стул?
– Магнус… – предостерегающим тоном начала Самира, но я уже зачем-то выпалил:
– Конечно.
И Грейп с радостным воплем вскинула наш стул над головой. Если бы не спинка, нас с Самирой размазало бы по потолку. А так мы уцелели – только не устояли на ногах, и вдобавок нас присыпало штукатуркой.
Грейп поставила стул на пол. У меня ещё пару секунд глазные яблоки тряслись, как холодец. Наконец зрение прояснилось, и я увидел нависшие над нами хмурые лица.
– Не вышло, – не скрывая разочарования, констатировала Грейп.
– Ну, разумеется, не вышло, – огрызнулась Гьялп. – Вечно ты всё неправильно делаешь. Говорила же тебе: нужно использовать сиденье без спинки – табурет, например. И хорошо бы натыкать таких шипов в потолок…
– Вы пытались нас убить! – крикнул я. – Разве так положено обходиться с гостями?!
– Убить вас? – Гьялп изобразила оскорблённую невинность. – Гнусный поклёп! Моя сестра лишь сделала то, о чём вы сами попросили. Она ведь спросила, можно ли ей приподнять ваш стул.
– Ты сама только что сказала, что это была уловка.
– Да ну? – Гьялп заморгала. Её жирно накрашенные ресницы вблизи напоминали колья на полосе препятствий для забегов по грязи. – Что-то не припомню такого.
Я посмотрел на Меч Лета, который по-прежнему сжимал в руке:
– Джек, разве они не нарушили законы гостеприимства? Мне кажется, попытка убийства определённо выходит за рамки вежливости.
– Чтобы закон считался нарушенным, они должны сами признать, что хотели вас убить, – сказал Джек. – А они говорят, что всё вышло случайно.
Великанши выпрямились.
– Говорящий меч? – спросила Гьялп. – А вот это уже интересно.
– Точно не хотите, чтобы я ещё разок приподняла ваш стул? – с надеждой предложила Грейп. – Я могу сбегать на кухню за табуреткой – только скажите.
– Почтенные хозяйки, – проговорила Сэм дрожащим голосом, – будьте добры, бережно и аккуратно поставьте нас на стол, чтобы мы могли договориться с вами о сделке.
Грейп недовольно крякнула, но выполнила просьбу Сэм в точности. Великанша поставила нас на стол рядом со своими ножом и вилкой. Приборы были размером с меня, а её кружка сгодилась бы в качестве водонапорной башни для небольшого городка. Оставалось только надеяться, что эту кружку не зовут Оппаньки.
– Итак… – Грейп откинулась на спинку стула, – вы хотите, чтобы мы отпустили этого лебедя? Тогда вам придётся подождать, пока вернётся наш отец, и обсудить условия с ним. Это он поймал лебедя, ему и решать.
– Лебедь, конечно, на самом деле валькирия, – добавила Гьялп. – Влетела к нам в окно вчера, а показывать свой истинный облик не хочет. Думает, сможет обмануть нас, прикидываясь лебедем, но папочка умный, его не проведёшь.
– Чёрт, – сказал я. – Ну, мы сделали всё что могли.
– Магнус, – с упрёком сказала Самира. А потом обратилась к великаншам: – Почтенные хозяйки, не могли бы вы не есть этого лебедя до тех пор, пока мы не обсудим её судьбу с Гейррёдом?
Гьялп пожала плечами:
– Говорю же, он её поймал, ему и решать. Может, он и согласится отпустить её в обмен на вас, не знаю. Но что-то остренькое для сегодняшней похлёбки нам точно необходимо.
– Чтоб я сдох, – вырвалось у меня.
– Это просто образное выражение! – поспешно добавила Самира. – Мой друг никоим образом не давал вам разрешения убить его.
– Спасибо за уточнение, – сказал я.
Самира посмотрела на меня с выражением: «Ну что ты за идиот!» Я уже к такому привык.
Гьялп скрестила руки на груди, превратив свои возвышенности в столовую гору.
– Ты говорил, что вы хотите также заполучить какое-то украденное оружие?
– Да, – кивнул я. – Такое, знаете, громовнического толка. Хотя, конечно, никакой бог грома никакого оружия в последнее время не терял.
Грейп мерзко захихикала:
– О, у нас есть кое-что такое! Кое-что, принадлежавшее самому Тору!
Поскольку Тора с нами не было, чтобы изобретательно выругаться, Самира сделала это за него, пробормотав несколько выражений, которые вряд ли одобрили бы её бабушка и дедушка.
– Это всё просто образные выражения! – тут же добавил я. – Моя подруга никоим образом не просила вас проделывать… все эти непочтительные и зрелищные действия. Согласны ли вы отдать нам этот м… многострадальный предмет в обмен на что-то с нашей стороны?
– Конечно! – усмехнулась Гьялп. – На самом деле нам прямо не терпится заключить сделку, потому что мы с сестрой торопимся на свидание…
– С двумя горячими инеистыми близнецами, – вставила Грейп.
– …так что предлагаем честный обмен, – продолжала Гьялп. – Мы вам – оружие Тора, а вы нам – этот прелестный говорящий меч. И мы отпустим этого лебедя – уверена, папочка возражать не станет – в обмен на ваши тушки. Отличная сделка, лучше не придумаешь.
– Нам она не подходит, – прорычала Самира.
– Ну, тогда можете отказаться, – пожала плечами Грейп. – Нам-то всё равно.
Джек обиженно загудел, мерцая рунами:
– Магнус, ты же никогда не отдашь меня, правда? Мы ведь друзья! Ты не такой, как твой отец, который променял меня, как только увидел кое-что позаманчивее…
Я вспомнил, как Локи предлагал отдать меч дяде Рэндольфу. Тогда я ещё раздумывал, не согласиться ли, а вот сейчас на обмен с великаншами ни за что бы не пошёл. И не только потому, что это означало самому отправиться в суп вместе с Самирой. Джек уже дважды спас нам жизнь. Мне нравился этот меч, даже несмотря на его привычку звать меня «сеньор».
Тут мне пришла в голову другая идея. Тоже не блеск, конечно, но всё же лучше того, что предлагали великанши.
– Джек, – сказал я, – чисто теоретически: если бы я рассказал этим дамам, как мы убили их сестру, я бы не нарушил этим правила поведения в гостях?
– Что?! – заорала Гьялп.
Руны Джека засветились чуть более жизнерадостным оттенком красного:
– Нет, мой друг, с этикетом всё было бы в порядке, мы ведь сделали это ещё до того, как явились в гости.
– Ага. – Я улыбнулся великаншам. – Это не ваша сестра перегородила собой реку, чтобы утопить Тора – такая здоровенная и уродливая тётка? Она? Ну так мы убили её.
– ВРЁШЬ! – Гьялп вскочила на ноги. – Жалкие людишки! Вам нипочём не убить нашу сестру!
– Мой меч влетел ей в ноздрю и воткнулся прямо в мозг.
Грейп глухо зарычала от ярости:
– Надо было раздавить вас, как тараканов! Ну почему у меня не было табуретки и грамотно натыканных в потолок шипов?!
Должен признать, когда надо мной нависают две великанши и грозятся убить, это слегка нервирует.
А вот Сэм сохраняла спокойствие. Она обвинительным жестом направила топор на Грейп:
– То есть ты признаёшь, что пыталась убить нас?
– Конечно, пыталась, дубина!
– И этим нарушила законы гостеприимства.
– Да какая разница?! – заорала Грейп.
– Меч Магнуса разницу чувствует, – возразила Самира. – Джек, ты слышал, что она сказала?
– Прекрасно слышал, – отозвался Джек. – Однако предупреждаю: усилие, необходимое, чтобы убить этих двух великанш, может оказаться слишком…
– Убей их! – И я метнул меч.
Джек по спирали взлетел наверх, нырнул в правую ноздрю Грейп и вынырнул из левой. Великанша рухнула, вызвав комнатотрясение силой 6,8 балла по шкале Рихтера.
Гьялп с трудом сдержала крик. Зажав нос и рот руками, она поковыляла по комнате, и сколько Джек ни старался, он не мог протиснуться между её пальцев.
– О, а эта поумнее оказалась! – завопил он. – Не мог бы мне кто-нибудь немного помочь?
– Магнус! – Самира толкала столовый нож великанши, пока всё лезвие не повисло в воздухе, а рукоять всё ещё была на столе.
Я понял, что она задумала. Это было чистое самоубийство, но я не дал себе времени на размышления. Разбежавшись как следует, я прыгнул на лезвие.
Сэм крикнула:
– Подожди!
Но было уже поздно. Я приземлился на лезвие, оно спружинило и отправило меня в полёт. План вроде как сработал. Я упал на сиденье стула, поэтому шею себе не сломал, а сломал только ногу. Можно сказать, повезло. Боль раскалённым гвоздём пронзила позвоночник.
А вот Гьялп повезло меньше. Нож, кувыркаясь, отправился в полёт и угодил ей прямо в грудь. Нет, он не пронзил её и даже не проткнул платье. Но, почувствовав удар в грудь, она закричала и машинально схватилась руками за ушибленное место. И Джек тут же влетел ей в ноздрю.
Через мгновение Гьялп уже лежала рядом с сестрицей, не подавая признаков жизни.
– Магнус! – Сэм повисла на столешнице на руках и спрыгнула ко мне на стул. – Ты балбес! Я хотела, чтобы ты помог мне бросить на кончик ножа солонку. Кто мог подумать, что ты прыгнешь туда сам!
– Всегда пожалуйста, – ответил я. – А ещё… ой!
– Сломал ногу?
– Ага. Не бойся, я быстро лечусь. Дай мне часок…
– Не думаю, что у нас есть…
Тут из соседней комнаты донёсся гулкий бас:
– Девочки, я дома!

Глава 55. Первая гномская воздушно-десантная дивизия несёт меня в бой

КОГДА БЫ ПАПА-ВЕЛИКАН ни вернулся домой – это всегда некстати.
Но меньше всего вы обрадуетесь его появлению, если у вас сломана нога, а вокруг валяются трупы его дочерей.
Гулкие шаги в соседней комнате раздавались всё ближе к двери. Мы с Самирой переглянулись.
«У меня никаких идей», – сказали мне её глаза.
У меня и у самого их не было.
В такие минуты особенно радуешься, когда на твой стул спускаются на парашюте гном, эльф и лебедь. Блитцен и Хэртстоун были пристёгнуты к парашюту, пернатую Гуниллу эльф держал на руках. Блитцен, потянув за стропы, совершил идеальную посадку. За спиной у него мягко опустился парашют – огромный кусок бирюзового шёлка, подобранный точно в тон его костюму. Это совпадение было единственным, что НЕ удивило меня в его появлении.
– Как… – только и сумел выговорить я.
Блитцен усмехнулся:
– Что тебя так удивляет? Вы достаточно долго отвлекали великанш. Что я был бы за гном, если бы за это время не сумел соорудить крюк, привязать к нему верёвку, добросить до клетки, съехать по верёвке, освободить птичку и спуститься сюда на парашюте!
Сэм потёрла переносицу:
– Ты что, всё это время носил с собой парашют на такой случай?
– Глупый вопрос, – сказал Блитцен. – Любой гном всегда имеет при себе парашют – на всякий пожарный. А ты разве нет?
– Обсудим это позже, – вмешался я. – А сейчас…
– Девочки? – снова раздался из-за двери голос папаши-великана. Похоже, язык у него слегка заплетался. – Хд-де вы?
Я щёлкнул пальцами:
– Ребята, давайте думать, что мы можем сделать. Сэм, может, вы с Гуниллой спрячете нас под своими платками?
– Под моим хиджабом поместятся только двое, – сказала Самира. – А Гунилла… Судя по тому, что она до сих пор не превратилась в человека, она слишком слаба, чтобы сменить облик.
Лебедь крякнул.
– Видимо, это значит «да», – перевела Сэм. – Ей может понадобиться несколько часов, чтобы прийти в себя.
– Значит, отпадает. – Я повернулся к Хэрту: – Тогда руны?
«Нет сил», – показал он жестами. Хотя мог бы ничего и не говорить. Я и сам уже видел, что эльф хоть и держится на ногах, выглядит пока так, будто его переехал восьминогий конь.
– Джек! – крикнул я. – Где Джек?
Ответ донёсся со стола над нами:
– Чего тебе? Я тут принимаю ванну в кубке. Можно хотя бы помыться спокойно?
– Магнус, – сказала Самира, – нельзя просить меч убить трёх великанов подряд. Такого ты точно не переживёшь.
Шаги между тем раздавались всё громче, причём какие-то неровные.
– Гьялп? Грейп? Ну, если вы там опять – ИК! – эсэмэски тем инеистым парням пишете – чесслово, я вам шеи сверну!
– На пол, – решил я. – Спустите меня на пол!
Блитцен подхватил меня, и я чуть не потерял сознание от боли.
– Держись! – завопил он и каким-то чудом умудрился плавно спустить меня на парашюте.
К тому времени как я пришёл в себя, рядом уже стояли Самира и Хэрт с его птичкой – должно быть, съехали вниз по ножке стула, как пожарные по шесту.
Меня била дрожь, подкатывала тошнота, по лицу градом катился пот, а сломанная нога ощущалась как один сплошной нарыв. Но в эту минуту мне было не до таких пустяков, как невыносимая боль. В щель под дверью были видны великанские ноги, которые неуклонно приближались, хотя и несколько неровной походкой.
– Блитцен, помоги мне пролезть под дверь! – сказал я. – Надо перехватить Гейррёда, пока он не вошёл.
– Что, прости? – не понял гном.
– Ты сильный! Ты всё равно держишь меня на руках. Скорее!
Ворча что-то себе под нос, Блитцен трусцой понёс меня к двери. Каждый его шаг отзывался во мне адской болью у основания черепа. Парашют волочился за нами. Сэм и Хэрт поспевали следом, лебедь горестно вопила на руках у эльфа.
Дверная ручка начала поворачиваться. Мы пробрались под дверью и выскочили с другой стороны прямо под ногами великана.
И я заорал во всё горло:
– ПРИВЕТ! КАК ДЕЛА?
Великан покачнулся. Должно быть, он не ожидал увидеть под ногами гнома-парашютиста с человеком на руках, а также ещё одного человека и эльфа, прижимающего к груди лебедя.
Но и я удивился не меньше, чем он.
Комната, где мы очутились, была примерно вдвое меньше той, что мы покинули. По любым меркам это был парадный зал. Пол сверкал чёрным мрамором. Между каменными колоннами стояли железные жаровни с тлеющими углями, словно десятки грилей-барбекю. Но потолок тут был высотой всего футов двадцать пять. И даже дверь, которой мы воспользовались, с этой стороны оказалась меньше, хотя это и звучит как полный бред.
Обратно под дверь нам бы уже пролезть не удалось. Более того, Гьялп и Грейп явно не смогли бы в неё протиснуться. Они что, делались то больше, то меньше, переходя из комнаты в комнату?!
Должно быть, так и было. Ведь все великаны – оборотни, они колдуют и творят иллюзии, как дышат. Если придётся тут задержаться, надо будет разжиться запасом таблеток от морской болезни и какими-нибудь 3D-очками.
Великан Гейррёд так и топтался перед нами, расплёскивая медовуху, которую прихлёбывал из рога.
– Кто вы т-кие? – невнятно произнёс он.
– Гости! – крикнул я. – И взываем к законам гостеприимства.
Я подозревал, что мы уже не имеем права к ним взывать после того, как прикончили хозяйских дочерей, но поскольку мой меч остался в другой комнате, смывать с себя великаньи сопли, уличить меня в злоупотреблении законами было некому.
Гейррёд задумчиво сдвинул брови. Выглядел он так, словно вернулся с большого ётунхеймского Октоберфеста, где успел здорово нагрузиться, хотя для этого вроде бы рановато. Должно быть, великаны гуляют в режиме 24/7.
На нём был тускло-розовый пиджак, чёрная рубашка навыпуск, полосатые слаксы и туфли, ради создания которых, должно быть, пришлось умереть многим лакированным животным. Чёрные волосы он, видимо, чем-то смазал и зачесал назад, однако они упорно топорщились у него на макушке тугими кудрями. Физиономия его заросла трёхдневной щетиной. И от него жутко разило перебродившим мёдом. В целом казалось, что перед нами не загулявший модник, а скорее принарядившийся пьянчужка.
Но самым странным в его внешности был рост. Нет, я не хочу сказать, что Гейррёд оказался коротышкой. Двадцать футов вполне приличный рост, если нужно играть в баскетбол или поменять лампочку высоко под потолком. Но по сравнению со своими доченьками, которые были уже мертвы, он выглядел просто лилипутом.
Гейррёд рыгнул. На лице его отразилась мучительная работа мысли.
– Если вы г-сти, – выговорил он, – то п-чему у вас мой леб-дь? И хде мои д-чери?
Сэм наигранно рассмеялась:
– Эти чокнутые? Мы пытались выменять у них этого лебедя.
– Ага, – подхватил я. – Сейчас они несколько не в лучшей форме. Валяются там на полу. – И я изобразил, что пью из бутылки, чем, наверное, здорово смутил Хэрта: ведь на языке жестов это означает «Я тебя люблю».
Гейррёд, похоже, расшифровал мою пантомиму правильно. Плечи его расслабились, он успокоился, услышав, что его дочери валяются пьяные в стельку.
– Ну и а-атлично, – заявил он. – Главное, чтоб с этими инеистыми шашни не в-дили.
– Не-а, только с нами, – заверил я.
Блитцен закряхтел и перехватил меня поудобнее.
– Тяжело, – пояснил он.
Хэртстоун для поддержания разговора тоже показал Гейррёду, что он его любит.
– О великий Гейррёд! – воскликнула Самира. – На самом деле мы пришли, чтобы выменять у тебя оружие Тора. Твои дочери сказали, у тебя такое имеется.
Гейррёд покосился направо. Там, почти невидимая за колонной, была железная дверь человеческих размеров.
– И это оружие вон за той дверью, – рискнул я.
Великан вытаращил глаза:
– Что за колдовство?! Как ты догадался?!
– Мы хотим выменять у тебя это оружие, – повторил я.
Лебедь на руках Хэрта сердито завопил.
– И этого лебедя, – добавила Самира.
– Ха! – Гейррёд опять расплескал мёд из рога. – Мне неинтересно – ИК! – ничего из того, что вы можете предложить! Но если вы справитесь – РЫГ! – с одним моим заданием, я, так и быть, отдам вам оружие и этого золотого гуся.
– Лебедя, – поправил я.
– Да без разницы.
Блитцен тихонько простонал:
– Тяжело. Очень.
От боли у меня путались мысли. Каждое движение гнома отзывалось новой вспышкой. Но я изо всех сил старался мыслить ясно.
– И чего ты от нас хочешь? – спросил я великана.
– Поиграйте со мной! А то скучно!
– Например… в слова?
– Что? Нет! – Он презрительно махнул рукой в сторону столовой. – Понимашь, у меня одни дочки, а они не хотят играть со мной в мячик. А я люблю играть в мячик! Сыграйте со мной!
Я переглянулся с Сэм:
– Кажется, он хочет поиграть в мяч.
– Плохая мысль, – шепнула она.
– Продержи́тесь в живых десять минут! – продолжал Гейррёд. – Всего-то! И с меня будет – ИК! – довольно.
– Продержаться в живых? – переспросил я. – Против мяча?
– Согласны, значит. Ну и отлично! – Гейррёд выхватил из жаровни раскалённый уголь размером с кресло. – Выше нос!

Глава 56. Никогда не говорите гному: «Выше нос!»

– БЕГОМ! – твердил я Блитцену. – Бегом, бегом, бегом!
Но Блитцен, за которым по-прежнему волочился парашют, мог только ковылять, пьяно пошатываясь.
– Тяжело, – прохрипел он снова. – Очень.
Мы успели отбежать футов на двадцать, прежде чем Гейррёд заорал:
– Лови!
Мы вчетвером спрятались за ближайшей колонной, но уголь как пушечное ядро пролетел прямо сквозь неё, осыпав нас дождём пепла и искр. Колонна затрещала, и по ней до самого потолка пошли трещины.
– Бежим дальше! – закричала Самира.
Мы шарахались по всему залу, а великан швырял в нас угли с удивительной точностью. Не будь он пьян, нам бы несдобровать.
Следующим залпом он поджёг парашют Блитцена. Самира перерубила стропы топором, но мы потеряли драгоценные секунды. Очередной кусок раскалённого ужаса проделал здоровенную яму в полу рядом с нами, опалив крылья Гуниллы и шарф Хэртстоуна. Искры попали Блитцену в глаза.
– Я ослеп! – заорал он.
– Я буду тебя направлять! – вызвался я. – Налево! Налево! Нет, налево от меня!
Тем временем Гейррёд вовсю наслаждался жизнью и ходил от жаровни к жаровне, распевая на ётунском и прихлёбывая из рога.
– Ну что же вы, гостьюшки! – кричал он. – Так не по правилам! Вы должны ловить угли и кидать их мне!
Я в отчаянии огляделся в поисках выхода. В дальней стене зала была ещё одна дверь, но слишком маленькая, чтобы пролезть под ней, и слишком большая и тяжёлая, чтобы открыть, не говоря уж о здоровенном засове величиной со ствол дерева в железных скобах, который окончательно отбивал охоту с ней тягаться.
Впервые с тех пор как стал эйнхерием, я злился, что мои раны заживают хоть и быстро, но всё-таки слишком медленно. Если уж умирать, то уж стоя на своих двоих!
Я посмотрел на потолок. От колонны, которую Гейррёд повредил в самом начале игры, по потолку расходились трещины, сама колонна накренилась. Мне вспомнилось, как мама впервые доверила мне самому поставить палатку. Ну и намучился же я тогда с шестами! Чтобы они стояли ровно, надо тщательно выровнять натяжение ткани. Но уронить их – раз плюнуть!
– У меня идея, – сказал я. – Блитцен, тебе придётся поносить меня ещё немного, если только Сэм не…
– Прости, я пас, – отказалась она.
– Я в порядке, – просипел Блитцен. – В полном. Я даже уже почти вижу.
– Так, народ, – сказал я. – Скоро мы побежим прямо к великану.
Мне не нужно было понимать язык жестов – у Хэрта на лице и так ясно обозначилось: «Ты спятил?!» Взгляд нашей лебёдушки говорил то же самое.
– Просто делайте, как я скажу, – добавил я. – Будет весело.
– Пожалуйста, – взмолилась Сэм, – постарайся, чтобы эти слова не оказались высечены на моей могиле.
Я завопил великану:
– Эй, Гейррёд! Ты бросаешь прямо как неженка из Фолькванга!
– Что?! Да я тебя! – И он повернулся, чтобы схватить из жаровни новый уголь.
– Прямо к нему, – сказал я друзьям. – Побежали!
Пока великан готовился к броску, я повторял Блитцену:
– Правее, ещё правее!
Мы все спрятались за ближайшей колонной, и уголь, брошенный Гейррёдом, прожёг её насквозь, осыпав нас пеплом.
– Теперь налево, – сказал я. – Бежим прямо на него и за тот ряд.
– Что ты… – начала было Сэм, но вдруг догадалась, и глаза её широко распахнулись. – О боги, ты и правда псих!
– Есть идеи получше?
– Увы, нет.
Мы промчались перед носом у Гейррёда.
– Твои дочери не напились! – крикнул я на бегу. – Они мертвы!
– ЧТО?! НЕЕЕЕТ!
Ещё одно раскалённое ядро обрушилось на колонну рядом с нами с такой силой, что она рассыпалась горой каменных бубликов.
Потолок затрещал. Трещины разбежались по нему ещё дальше. Мы выскочили в середину зала.
– МАЗИЛА! – крикнул я.
Гейррёд яростно взревел, отшвырнул рог с мёдом и схватил по углю в каждую руку. К счастью, от злости и оттого, что решил метать с двух рук, прицел у него сбился ещё больше. Мы рысью носились вокруг него от колонны к колонне, а он бросал угли куда попало, опрокидывая жаровни и круша всё вокруг.
Я прошёлся едким словцом по костюмчику Гейррёда, его причёске и лакированным туфлям. В конце концов великан швырнул в нас целую жаровню – и сломал последнюю колонну на своей стороне зала.
– Отступаем! – скомандовал я Блитцену. – Давай! Быстро!
Бедняга Блитцен сипел и пыхтел. Мы бросились к дальней стене, и Гейррёд заорал:
– Трусы! Я вас прикончу!
Он запросто мог бы догнать нас, но спьяну продолжал цепляться за мысль о метательных снарядах. Пока он озирался в поисках того, что ещё можно в нас бросить, потолок над ним начал рушиться.
Гейррёд посмотрел наверх и, сообразив наконец, что происходит, заорал. А мгновение спустя половина зала рухнула великану на голову, похоронив его под тысячью тонн камня.
Следующее, что я помню – это как я лежу на полу, пытаясь откашляться, а вокруг ничего не видно из-за каменной пыли.
Постепенно пыль осела, и в нескольких шагах от себя я увидел Самиру. Она сидела, скрестив ноги, и тоже кашляла, вся белая, будто вывалялась в муке.
– Блитцен? – окликнул я. – Хэрт?
Я так испугался за них, что забыл о своей сломанной ноге и встал. И только тогда удивился, что могу стоять. В ноге по-прежнему пульсировала боль, но стоять я мог.
Из облаков пыли, спотыкаясь, вышел Блитцен.
– Я здесь, – просипел он.
Его костюм можно было выбросить, а волосы и борода преждевременно поседели от пыли.
Я от души обнял его.
– Ты самый сильный и потрясающий гном на свете, – сказал я.
– Ладно, малыш, ладно. – Он похлопал меня по руке. – А где Хэртстоун? Хэрт!
В такие моменты мы забывали, что до Хэртстоуна невозможно докричаться, как ни надсаживайся.
– Я нашла его! – крикнула Сэм, отряхивая с упавшего эльфа мелкие обломки и штукатурку. – Кажется, цел.
– Хвала Одину! – Блитцен рванулся было вперёд, но чуть не упал.
– Эй, потише. – Я прислонил его к одной из уцелевших колонн. – Отдохни немного, я сейчас.
Я подбежал к Сэм и помог ей вытащить эльфа из-под обломков. Волосы у него дымились, но в остальном он вроде не пострадал. Мы помогли ему встать на ноги, и он тут же напустился на меня: «Дурак! Убить нас хотел?!»
Я даже не сразу понял, что с ним не так. А потом дошло: лебедь исчезла.
– Погодите, – сказал я. – А где Гунилла?
Позади меня заорал Блитцен. Я обернулся – и увидел захват заложника.
– Я здесь, – прорычала Гунилла. Она успела снова сделаться человеком, встать за спиной Блитцена и приставить остриё своего сверкающего копья к его шее. – И вы четверо отправитесь со мной в Вальгаллу как пленники.

Глава 57. Сэм жмёт кнопку «Эвакуация»

ГУНИЛЛА ПРИЖАЛА НАКОНЕЧНИК копья к ярёмной вене гнома.
– Не подходите! – крикнула она. – Вы все воры и лжецы! Из-за вас Мидгард и Асгард в опасности, вы провоцируете великанов и сеете хаос во всех мирах…
– А ещё мы вытащили тебя из птичьей клетки, – напомнил я.
– Но сначала вы сами меня сюда заманили!
– Никто тебя никуда не заманивал, – возразил я. – Мы же не просили охотиться на нас.
– Гунилла, – Самира положила топор на пол. – Отпусти гнома, пожалуйста.
– Ургх! – поддержал её Блитцен.
Капитан валькирий свирепо взглянула на Хэртстоуна:
– Ты, эльф! Даже не думай! Положи мешок с рунами на пол, а не то я тебя испепелю!
А я и не заметил, что Хэртстоун собрался что-то предпринять. Он послушался Гуниллу, но глаза его гневно вспыхнули. Похоже, у него появилось желание сотворить с Гуниллой что-нибудь похуже, чем посадить её в гигантское беличье колесо.
Самира подняла руки:
– Мы не собираемся драться с тобой. Пожалуйста, отпусти гнома. Мы все знаем, на что способно копьё валькирии.
Я вообще-то этого не знал, но постарался напустить на себя как можно более безобидный вид. Учитывая, как я вымотался, это было нетрудно.
Гунилла обратила взгляд на меня:
– Где меч, Магнус?
Я махнул рукой в сторону разрушенной половины зала:
– Последний раз, когда я проверял, он принимал ванну в кубке.
Гунилла обдумала мой ответ. Он был из тех, что звучат разумно только в чокнутом мире викингов.
– Ладно. – И она, толкнув Блитцена ко мне, направила копьё в нашу сторону.
Копьё излучало такой яркий свет, что мне жгло кожу.
– Как только я полностью восстановлю силы, мы вернёмся в Асгард, – заявила Гунилла. – А пока объясните, почему вы задавали великанам вопросы об оружии Тора.
– А… – Я помнил, что Тор очень настоятельно просил никому не говорить, что его молот пропал. – Ну…
– Это была уловка, – вмешалась Самира. – Чтобы сбить великанов с толку.
Гунилла недобро прищурилась:
– Опасная уловка. Если великаны решили, что Тор потерял свой молот… последствия могут быть ужасающими.
– Кстати, об ужасающем, – сказал я. – Сурт намерен освободить Фенрира Волка завтра ночью.
– Сегодня ночью, – поправила Самира.
У меня внутри всё оборвалось:
– Что, уже среда?! Фрейя сказала, что полнолуние в среду.
– А среда, строго говоря, начинается на закате вторника, – сказала Самира. – Полная луна взойдёт сегодня.
– Ну просто супер! – охнул я. – А раньше ты сказать не могла?
– Я думала, ты сам понимаешь.
– Замолчите, вы оба! – гаркнула Гунилла. – Магнус Чейз, не верь лживым словам дочери Локи!
– То есть полнолуние не сегодня?
– Нет, оно сегодня… – Гунилла чуть не зарычала. – Хватит сбивать меня с толку!
Блитцен тихонько застонал, когда она направила на него копьё. Хэртстоун встал поближе ко мне, сжав кулаки.
Я поднял руки:
– Гунилла, я просто пытаюсь объяснить, что если мы не остановим Сурта…
– Я ведь предупреждала! – перебила Гунилла. – Будешь слушать Самиру – приблизишь Рагнарёк. Тебе ещё повезло, что это я вас нашла, а не другие валькирии и не твои бывшие товарищи по этажу. Они мечтают доказать свою верность Вальгалле, убив тебя на месте. Я, по крайней мере, намерена предать тебя справедливому суду, чтобы таны Вальгаллы ввергли твою душу в Гиннунгагап!
Мы с Самирой переглянулись. У нас не было времени попадать в плен и тащиться обратно в Асгард. И у меня определённо не было ни минуты свободной, чтобы отправиться в бездну, название которой я даже не мог произнести.
Нас спас Хэртстоун. Его вдруг перекосило от ужаса, и он уставился куда-то за спину Гуниллы, будто Гейррёд восстал из-под завала. Это был самый древний трюк в Девяти мирах, и он сработал.
Гунилла бросила быстрый взгляд через плечо. Сэм метнулась к ней со скоростью света. Она не стала пытаться обезоружить своего капитана, а просто коснулась золотого браслета на руке Гуниллы выше локтя.
Раздалось гудение, как будто включился промышленный пылесос.
Гунилла вскрикнула и в ужасе уставилась на Самиру.
– Что ты наде… – начала она – и схлопнулась. Просто взяла и мгновенно уменьшилась до размеров светящейся точки, а потом и точка исчезла.
– Сэм?! – Я не верил своим глазам. – Ты убила её?!
– Конечно, нет! – Сэм похлопала меня по плечу, и, к счастью, я от этого в точку не превратился. – Просто отправила её обратно в Вальгаллу.
– Браслет? – спросил Блитцен.
Самира скромно улыбнулась:
– Я не знала точно, получится ли. Просто прикинула, что мои отпечатки пальцев, наверное, ещё не успели стереть из базы данных валькирий.
Хэртстоун покрутил рукой в воздухе, будто заводил мотор: «Объясни».
– В браслетах валькирий есть функция экстренной эвакуации, – сказала Самира. – Если валькирия ранена в бою и ей нужно срочно помочь, другая валькирия может отправить её прямо в Палаты Исцеления в Вальгалле, просто коснувшись браслета. Но это очень мощная магия: от одного использования браслет плавится.
Я заморгал:
– То есть Гуниллу засосало в Вальгаллу?
– Ага. Но я выиграла для нас не так много времени. Гунилла вернётся, как только восстановит силы. И скорее всего, приведёт подкрепление.
– Молот Тора, – вспомнил я. – В кладовой.
Мы подбежали к маленькой железной двери. Я рад был бы сказать, что тщательно спланировал обрушение потолка так, чтобы путь к двери не перекрыло, но на самом деле нам просто повезло.
Сэм снесла замок одним ударом топора. Хэртстоун распахнул дверь. За дверью оказался чулан – совершенно пустой, если не считать железного шеста размером с ручку от швабры в дальнем углу.
– Н-да, – сказал я. – Вот это облом так облом.
Блитцен внимательно оглядел шест:
– Ну, не знаю, малыш. Видишь эти руны? Это не Мьёлльнир, но в этой штуке заключена могущественная магия.
Лицо Сэм вытянулось:
– Ох ты ж… Оружие Тора. Но не то, что мы ищем.
– Угм… – Гном понимающе кивнул.
– Угм… – согласился я. – Кто-нибудь объяснит мне, о чём речь?
– Это запасное оружие Тора, малыш, – сказал Блитцен. – Шест, который подарила ему одна подруга, великанша по имени Грид.
– Три вопроса, – сказал я. – Первый: у Тора есть подруга-великанша?
– Да, – подтвердил Блитцен. – Не все великаны злобные.
– Второй: у всех великанш имена начинаются на «Г»?
– Нет.
– И последний вопрос: Тор у нас что, мастер боевых искусств? А запасных нунчаков у него случайно нету?
– Ты зря так презрительно говоришь об этом шесте, малыш. Это, конечно, не гномья работа, как Мьёлльнир, но железо, выкованное великанами, тоже очень крутая штука. Надеюсь, мы сумеем забрать его и отнести Тору. Шест наверняка тяжёлый и защищён заклинаниями.
– Об этом можете не волноваться! – громыхнул глас свыше.
И через одно из высоких окон в зал влетел Тор на колеснице, влекомой Отисом и Марвином. Рядом с ним парил мой меч Джек.
Тор приземлился перед нами во всей своей немытой божественности:
– Молодцы, смертные! – Он усмехнулся. – Вы нашли мой шест. Уже хоть что-то.
– И вот что, чувак, – влез Джек. – Я всего лишь ненадолго окунулся, глядь, а вас и след простыл! И вдобавок вы успели обрушить полкомнаты и завалить выход! И что прикажешь порядочному мечу в такой ситуации думать?
Мне было что на это сказать, но я сдержался:
– Ага. Прости, Джек.
Тор протянул руку в сторону кладовки, и железный шест сам подлетел к нему. Бог грома изобразил несколько пробных выпадов, ударов и вращений:
– Да, этот шест выручит меня, пока я не отыщу… ну, то, другое оружие, которое по официальной версии всё ещё при мне. Спасибочки!
Мне захотелось расцеловать этого парня.
– У вас есть летающая колесница?
– Ну конечно, – расхохотался он. – Тор без летающей колесницы – всё равно что гном без парашюта!
– Вот спасибо, – сказал Блитцен.
– То есть вы могли доставить нас прямо сюда, – сказал я, – и нам не пришлось бы убивать на восхождение полтора дня и болтаться на волосок от смерти. Но вы предоставили нам карабкаться на скалу, переправляться через пропасть…
– Не мог же я лишить вас возможности доказать свою геройскую отвагу! – заявил громовник.
Блитцен застонал.
Хэрт признался: «Ненавижу этого бога».
– Точно, мистер Эльф! – сказал Тор. – Я дал вам продемонстрировать решимость! Не благодарите.
Отис взмемекнул и ударил копытом:
– Кроме того, шеф не мог появиться в этом замке без своего молота, особенно пока его дочь сидела тут в клетке.
Сэм вздрогнула:
– Так вы знали об этом?
Тор сердито посмотрел на козла:
– Отис, что я тебе говорил насчёт не разевать пасть?
Козёл повесил голову:
– Ну прости. Давай убей меня. Я не против.
Марвин куснул его:
– Может, заткнёшься уже? Каждый раз, когда убивают тебя – убивают и меня!
Тор закатил глаза к потолку:
– Отец сказал мне: «Тор, выбирай, какие животные будут возить твою колесницу». И я ответил: «Козлы. Летающие самовоскресающие козлы – вот это было бы здорово». Я мог бы выбрать львов или драконов – но нет! – Он снова повернулся к Самире. – Отвечая на твой вопрос: да, я чувствовал, что Гунилла здесь. Обычно я ощущаю присутствие поблизости кого-то из моих детей. Я рассудил, что, если вы заодно спасёте мою дочь, это будет приятный бонус. Но я не хотел, чтобы она узнала, что мой молот пропал. Это довольно деликатный вопрос. Скажи спасибо, что я рассказал об этом тебе, дочь Локи.
Сэм попятилась:
– Так вы и об этом знали?! Послушайте, владыка Тор…
– Девочка, хватит уже звать меня «владыкой». Я бог простых людей, а не какой-то там лорд. И не бойся: я не стану тебя убивать. Не все отпрыски Локи плохие. Да и сам Локи… – Он тяжело вздохнул. – Я даже немного скучаю по этому парню.
Сэм искоса посмотрела на него:
– Скучаете?
– Ну ясное дело. – Тор поскрёб в своей рыжей бородище. – Хотя большую часть времени мне хотелось его убить. Как в тот раз, когда он отрезал волосы моей жене или подбил меня одеться в свадебное платье.
– Простите, что сделать? – переспросил я.
– Но с Локи жизнь была интереснее, – продолжал Тор, будто не слышал. – Многие думают, что мы с ним братья, но это не так. Локи – единокровный брат Одина. Но я понимаю, отчего пошёл такой слух. Ненавижу это признавать, но мы с Локи отлично работали в паре.
– Прямо как мы с Марвином, – добавил Отис. – Мой психотерапевт говорит…
– Заткнись, придурок! – зарычал Марвин.
Тор покрутил в руках своё оружие:
– В общем, спасибо, что добыли этот шест. Он пригодится мне, пока я не смогу вернуть… ну, ту, другую штуку. И пожалуйста, ни слова никому о моей потере. Даже моим детям. Особенно моим детям. А не то мне придётся вас убить, и потом мне, наверное, будет грустно.
– Но как же вы без Мьёлльнира? – спросила Самира. – Каким образом вы…
– …буду смотреть телик? – Тор пожал плечами. – Ну да, конечно, экран на конце этого посоха маленький, и разрешение никакое, но ничего, придётся обойтись. А вам пора: остров Лингви поднимется из волн уже сегодня. Пока, смертные!
– Погодите! – сказал я. – Мы же не знаем, где искать этот остров.
Тор нахмурился:
– Ах да, точно. Я же обещал вам сказать. В общем, вам нужно просто найти братьев-гномов на пирсе Лонг-Уорф в Бостоне. Они отвезут вас на остров. Их лодка обычно отчаливает на закате.
– А, гномы, – одобрительно протянул Блитцен. – Им можно доверять, верно?
– Гм, нет, – сказал Тор. – При первой же возможности они попытаются убить вас, но дорогу на остров они знают.
– Владыка… то есть Тор, – сказала Самира. – Вы не хотите отправиться с нами? Это ведь важная битва – против Волка Фенрира и владыки Сурта. Она определённо заслуживает вашего внимания.
Правый глаз Тора дёрнулся:
– Отличная идея. Серьёзно. Я бы с радостью, но увы, сегодня ночью у меня важные дела.
– «Игра престолов», – пояснил Марвин.
– Заткнись! – Тор вскинул посох у нас над головами. – Не теряйте времени, смертные. Подготовьтесь к битве и будьте на пирсе Лонг-Уорф к закату!
Зал вдруг начал вертеться. Джек сунулся рукоятью мне в руку, и силы оставили меня. Я прислонился к ближайшей колонне:
– Тор, куда вы нас переносите?
Громовник рассмеялся:
– Туда, куда каждому из вас нужно.
И Ётунхейм рухнул на меня, как палатка.

Глава 58. Что за Хель?!

Я СТОЯЛ НА ХОЛМЕ Банкер-Хилл совершенно один, а вокруг бушевала метель.
Изнеможения как не бывало. Джек снова висел у меня на шее в виде кулона. И как такое может быть, спрашивается? Но в то же время всё вроде бы происходило наяву.
Ощущения говорили мне, что я в самом деле нахожусь в Чарльзтауне, а центр Бостона остался на другом берегу. Я стоял на том самом месте, где нас высадил школьный автобус, когда мы в четвёртом классе ездили сюда на экскурсию. Полотнища снега колыхались вокруг роскошных особняков. Тут же был парк, а на самом деле – просто поле, где тут и там торчали голые деревья. Посреди поля тянулся к зимнему небу серый обелиск. После замка Гейррёда он казался маленьким и печальным.
Тор сказал, что отправит меня туда, куда мне нужно. Зачем мне нужно сюда и где мои друзья?
Голос за моим плечом произнёс:
– Трагично, не правда ли?
Я почти не вздрогнул – должно быть, уже начал привыкать к тому, что скандинавские сущности то и дело вторгаются в моё личное пространство.
Рядом со мной, задумчиво глядя на монумент, стояла женщина с эльфийски-белой кожей и чёрными волосами. Её обращённый ко мне профиль был душераздирающе прекрасен, на вид ей можно было дать лет двадцать пять. Её горностаевый плащ искрился на ветру, как снежный сугроб.
А потом она повернулась ко мне – и из меня будто вышибли воздух молодецким ударом. Правая сторона её лица выглядела, как ужаснейший из кошмаров: сморщенная кожа, куски голубоватого льда, заплатками прикрывающие разложившуюся плоть, тонкие как плёнка губы поверх чёрных гнилых зубов, молочно-белый глаз и клочья волос будто чёрные пауки.
Я попытался внушить себе: «Эй, всё не так уж страшно, она просто как Двуликий из историй про Бэтмена». Но Двуликий всегда меня слегка смешил – ну правда же, кто бы смог выжить с настолько изуродованным лицом!
Женщина передо мной выглядела до невозможности настоящей. Казалось, она успела шагнуть одной ногой за порог, когда налетел всесокрушающий ураган. Или наоборот – пыталась из ходячего мертвеца превратиться в человека, но что-то заставило её остановиться на полдороге.
– Ты Хель, – сказал я, и голос мой прозвучал так, будто мне лет пять.
Она подняла иссушённую до кости правую руку и убрала прядь волос за ухо… точнее, за обмороженный кусок плоти, который когда-то был ухом.
– Я Хель, – подтвердила она. – Иногда меня зовут Хелой, хотя большинство смертных вообще не осмеливаются произносить моё имя. Ну а пошутить, Магнус Чейз? «Что ещё за Хель?», «Хель тебя забери!», «Выглядишь страшнее, чем Хель»… Я думала, ты будешь строить из себя храбреца.
У меня и в мыслях не было кого-то из себя строить. Меня едва хватало на то, чтобы оставаться на месте вопреки желанию заорать и сделать ноги. Вокруг Хель закружилась вьюга и унесла несколько хлопьев почерневшей кожи с её мертвецкой руки.
– Ч-что тебе нужно? – проговорил я. – Я ведь и так мёртв. Я эйнхерий.
– Я знаю, юный герой. Твоя душа мне без надобности. У меня их и так довольно. Я призвала тебя сюда, чтобы поговорить.
– Ты призвала? Я думал, Тор…
– Тор! – фыркнула богиня. – Если тебе нужно отыскать что-то среди семидесяти HD-каналов – обращайся к нему. Но если потребуется кто-то, способный прицельно переносить людей между Девятью мирами – это не к нему.
– Ну и…
– Ну и я решила, что нам с тобой самое время побеседовать. Мой отец ведь сказал тебе, что я тебя разыскиваю, верно? И он предложил отличный путь отхода: отдай меч своему дяде. Выведи это оружие из игры. Это твой последний шанс. Возможно, это место поможет тебе сделать правильный выбор.
– Банкер-Хилл?
Она обошла меня и встала лицом к монументу, а ко мне – своим зомби-профилем:
– Печально и бессмысленно. Безнадёжная битва, совсем как та, в которую ты задумал ввязаться…
К счастью, я хоть и подзабыл историю Америки, но твёрдо знал, что в честь печальных и бессмысленных событий памятники не ставят.
– Разве мы не победили на Банкер-Хилле? Американцы закрепились на вершине холма и сдерживали атаки англичан. «Не стрелять, пока не сможете разглядеть…»
Она обратила ко мне свой молочно-белый мертвецкий глаз, и я поперхнулся словами «…белки их глаз».
– На каждого героя приходится тысяча трусов, – сказала Хель. – На каждую героическую смерть – тысяча бессмысленных. На каждого эйнхерия… тысячи душ, отправившихся в моё царство. – Она вытянула иссохшую руку, показывая на поле: – Вон на том месте мальчишка-англичанин примерно твоих лет умер под копной сена. Перед смертью он звал маму. Он был самым юным в своём полку. Его застрелил командир – за трусость. Думаешь, мальчику понравился бы этот чудный обелиск? А вон там, на вершине холма, твои предки кидались в англичан камнями, когда у них закончились патроны. Дрались, как пещерные люди. Одни бежали. Другие остались, и их закололи штыками. Ну и кто из них был умнее? – Она улыбнулась, и я не мог понять, какая половина её улыбки выглядит отвратительнее – оскал зомби или изгиб губ красавицы, которую забавляют сцены резни. – Никто никогда не говорил «белки их глаз», – продолжала она. – Это легенда, выдуманная позже. Этот холм даже не назывался Банкер-Хилл. Он звался Брид-Хилл. И хотя англичане понесли в битве большие потери, американцы проиграли её, а не выиграли. Такова память человеческая… Вы забываете правду и верите в то, что вам больше нравится.
Снег падал мне за шиворот и таял, пропитывая воротник.
– К чему ты клонишь? К тому, что я должен отказаться от борьбы? И просто позволить Сурту освободить твоего братца, Большого Серого Волка?
– Я просто описываю, какие у тебя есть варианты, – сказала Хель. – Действительно ли сражение на холме Банкер-Хилл внесло свою лепту в победу вашей революции? Если ты попытаешься противостоять Сурту сегодня – отдалит ли это Рагнарёк или приблизит? Бросаться в бой – дело героя, того, кто после смерти попадает в Вальгаллу. А что происходит с миллионами более осмотрительных людей, тихо умирающих в своих постелях? Они попадают в моё царство. Разве они поступают не мудрее? Правда ли твоё место в Вальгалле, Магнус Чейз?
Мне почудилось, будто слова норн вьются вокруг меня вместе со снегом: «Выбор неверен, смерть неверна, Вальгалла герою не суждена».
Я подумал о своём товарище по этажу Ти Джее: он до сих пор носит мундир солдата Гражданской войны и день за днём штурмует высоты в бесконечных битвах, чтобы окончательно погибнуть, когда настанет Рагнарёк. Или взять Хафборна Гундерсона, который, чтобы не сойти с ума, профессионально изучает литературу – в свободное время от сражений, когда он превращается в берсерка и крушит черепа. Что у меня общего с этими парнями?
– Отнеси меч своему дяде, – настойчиво повторила Хель. – Отойди в сторону и предоставь событиям идти своим чередом. Так будет безопаснее всего. Если ты послушаешь моего совета… отец просил вознаградить тебя.
Кожу лица как огнём жгло. Меня терзал безосновательный страх, что если я ещё немного так постою, то отморожу себе всю физиономию и стану таким же полуразложившимся мертвецом, как Хель.
– Вознаградить?
– Хельхейм не такое уж и ужасное место, – сказала богиня. – В моем дворце есть много прекрасных покоев для избранных гостей. Я могла бы помочь вам воссоединиться.
– Воссоединиться… – Я с трудом ворочал языком. – С мамой? Она у тебя?
Хель притворилась, будто обдумывает ответ, наклонив голову сначала к живому плечу, потом к мёртвому:
– Ну, она может оказаться у меня. Куда отнести её душу и то, кем она была, пока не решено.
– Как… Я не…
– Мольбы и желания живых часто сказываются на участи мёртвых, Магнус. Смертные всегда знали это. – Она улыбнулась, обнажив зубы – гнилые с одной стороны и сверкающе-белые с другой. – Я не могу вернуть Натали Чейз к жизни, но я могу сделать так, чтобы после смерти вы оказались в Хельхейме вместе. Я могу связать ваши души, чтобы вы никогда больше не разлучались. Вы можете снова стать семьёй.
Я попытался вообразить это. У меня язык примёрз к нёбу.
– Можешь ничего не говорить, – сказала Хель. – Просто дай мне понять, что ты выбрал. Поплачь по маме. Пролей слёзы, и я пойму, что ты согласен. Но решить ты должен сейчас. Если откажешься, если упрямо пойдёшь на свой Банкер-Хилл сегодня ночью – обещаю: ты никогда больше не увидишь свою мать, ни в этой жизни, ни в какой-либо иной.
Я вспомнил, как мы с мамой пускали блинчики по Хоутонскому пруду и её зелёные глаза лучились весельем. Как она стояла, раскинув руки и подставив лицо солнцу, пытаясь объяснить мне, каким был мой отец: «Вот зачем я привела тебя сюда, Магнус. Чувствуешь? Он повсюду вокруг нас».
А потом я представил маму в холодном и мрачном месте, к которому её душа прикована навеки. Я вспомнил собственный труп в похоронном бюро – бессмысленная набальзамированная кукла, наряженная и выставленная напоказ. Вспомнил лица утопленников, чьи души бились в сети Ран.
– Ты плачешь, – с удовлетворением заметила Хель. – Значит, мы договорились?
– Ты не поняла. – Я посмотрел на богиню в упор. – Я плачу потому, что знаю, чего бы хотела мама. Она бы хотела, чтобы я запомнил её такой, какой она была. Другого памятника ей не нужно. Она бы не хотела, чтобы её поймали в ловушку, законсервировали и заставили жить призраком в каком-то холодном подземном хранилище.
Хель оскалилась, правая половина её лица сморщилась и пошла трещинами:
– Да как ты смеешь!
– Ты хотела, чтобы я притворился храбрецом? – Я снял кулон с цепочки. Меч по имени Джек вытянулся во всю длину, от его клинка на холоде повалил пар. – Оставь меня в покое. Скажи Локи, что сделки не будет. Увижу тебя ещё раз – разрублю напополам прямо по разделительной.
Я поднял меч.
Богиня растворилась в снежной пелене. Всё вокруг поблёкло и исчезло.
Я обнаружил, что стою на краю крыши, а от асфальта внизу меня отделяют добрых пять этажей.

Глава 59. Ужас средней школы

НО Я ТАК И НЕ УСПЕЛ кувырнуться и разбиться в лепёшку, потому что кто-то аккуратно взял меня за плечи и оттащил назад.
– Эй, потише, ковбой, – сказала Самира.
На ней было уже другое пальто-бушлат, на этот раз тёмно-синее, а ещё – тёмные джинсы и ботинки. Синий не самый мой любимый цвет, но Самира в синем выглядела величественно и серьёзно, как военный пилот. Её хиджаб припорошило снегом. Не увидев топора у неё за поясом, я решил, что она спрятала его в рюкзак, висящий на плече.
Сэм, похоже, не удивилась нашей встрече. Однако лицо у неё было такое, будто она думала о чём-то другом, и взгляд был направлен в неведомую даль.
Я постепенно приходил в себя. Джек по-прежнему был у меня в руке. Почему-то я не чувствовал себя даже самую малость уставшим после давешнего убийства сестёр-великанш.
Внизу был школьный двор – точнее, этакая зона ожидания между школьными зданиями, огороженная проволочным забором. Несколько десятков школьников кучковались там, болтали у дверей или толкались на обледенелом асфальте. По виду это были семиклассники, хотя сказать наверняка я бы не решился, поскольку все были в одинаковых тёмных зимних куртках.
Я мысленно пожелал, чтобы меч снова превратился в кулон, и подвесил его на цепочку. Не стоит бродить по крыше школы с мечом наголо.
– Где мы? – спросил я.
– В моих бывших местах обитания, – ответила Самира с ноткой горечи. – Это средняя школа имени Малькольма Икса.
Я попытался представить себе Сэм внизу, во дворе, в одном из девчачьих кружков. Её зелёный хиджаб был бы единственным ярким пятном среди этой толпы.
– Зачем Тор отправил тебя в твою старую школу? – удивился я. – По-моему, это форменное издевательство.
Она усмехнулась:
– На самом деле он отправил меня домой. Я очутилась у себя в комнате, и тут как раз пришли Джид и Биби и стали расспрашивать, где я была. Это было похуже, чем школа.
Сердце у меня упало. Со всеми своими проблемами я и забыл, что в свободное время Самира пытается ещё и жить нормальной жизнью.
– И что ты им сказала?
– Что была у друзей. Они решили, что я имею в виду Марианну Шоу.
– А не трёх странных парней.
Сэм обхватила себя руками за плечи:
– Я сказала Биби, что пыталась отправить ей эсэмэс – я правда пыталась. Она подумает, что сама виновата – Биби никак не может освоить мобильник. Но на самом деле в Ётунхейме телефон не принимает. Я… я пытаюсь не лгать им и ненавижу, когда приходится юлить. Они столько для меня сделали и переживают, как бы я не попала в неприятности и не пошла по стопам мамы.
– То есть не стала бы успешным врачом, который помогает людям. Да уж, ужасная судьба.
Самира закатила глаза:
– Ты прекрасно понял, о чём я. Мятежница и позор семьи. Они заперли меня в комнате и сказали, что не выпустят до конца света. У меня не хватило духу сказать им, что конец света может настать уже этой ночью.
Налетел ветер, и старые вентиляторы на крыше завертелись, как детские вертушки на палочке.
– И как ты выбралась из дома? – спросил я.
– Я не выбиралась. Просто вдруг очутилась здесь. – Она внимательно посмотрела вниз. – Может быть, кто-то хотел напомнить мне, как всё начиналось.
Извилины у меня в голове, похоже, заржавели не меньше вентиляторов, но одна всё-таки напряглась и породила догадку:
– Это здесь ты стала валькирией.
Сэм кивнула:
– Инеистый великан. Он как-то сумел проникнуть в школу. Может, меня искал, может, выслеживал ещё кого-то из полубогов. Он разнёс несколько классов, началась паника. Великану, похоже, было наплевать на случайные жертвы среди смертных. В школе заблокировали все двери, как положено по инструкции при терактах. Начальство не понимало, с кем имеет дело: они думали, это какой-то псих явился качать права. Они вызвали полицию, но она бы приехала слишком поздно… – Она сунула руки в карманы пальто. – Я стала дразнить великана, выкрикивать гадости про его маму и всё такое. Заманила его сюда, на крышу, и… – Она посмотрела вниз, во двор. – Летать великан не умел. Он упал на асфальт и рассыпался на миллион ледяных осколков. – Почему-то она явно смущалась, рассказывая всё это.
– Ты одной левой справилась с великаном, – сказал я. – И спасла свою школу.
– Наверное, – согласилась Сэм. – Школьное начальство, полиция – они так и не поняли, что произошло. Решили, что преступник сбежал. В суматохе никто в школе не заметил, что я сделала… А вот Один заметил. Когда великан умер, Всеотец появился передо мной – вот прямо там, где ты сейчас стоишь. Он предложил мне стать валькирией. Я согласилась.
Я думал, что на душе у меня уже не может стать тяжелее, чем стало после разговора с Хелью. Мне до сих пор было больно из-за смерти мамы, прямо как в ту ночь, когда она умерла. Но от рассказа Сэм меня взяла тоска уже по другому поводу. Сэм принесла меня в Вальгаллу. Её выгнали из валькирий, потому что она поверила, что я герой – такой же герой, как она. И несмотря на всё, что случилось с тех пор, она, похоже, меня не винит.
– Ты жалеешь, – спросил я, – что подобрала мою душу, когда я умер?
Она тихо рассмеялась:
– Ты так и не понял, Магнус. Мне было приказано доставить тебя в Вальгаллу. И приказал мне это не Локи. А сам Один.
Кулон у меня на шее вдруг нагрелся, и на миг повеяло ароматом роз и земляники, словно я прошёл через кусочек лета.
– Один… – повторил я. – А я думал, он пропал. Не показывался с тех пор, как ты стала валькирией.
– Он велел никому не говорить. – Она поёжилась. – Похоже, я и этот приказ не выполнила. В ночь перед тем, как ты схватился с Суртом, Один встретился со мной у дома бабушки и дедушки. Он прикидывался бездомным – неухоженная борода, старое синее пальто, широкополая шляпа. Но я сразу поняла, кто передо мной. Эта повязка на глазу, голос… Один велел мне наблюдать за тобой и, если ты будешь хорошо сражаться, забрать тебя в Вальгаллу.
Внизу раздался звонок на урок. Ученики, толкаясь и смеясь, потянулись в школу. Для них это был обычный школьный день. Хотя лично я уже с трудом помнил, каково это.
– Меня избрали по ошибке, – сказал я. – Норны сказали, что я не должен был попасть в Вальгаллу.
– Но ты туда попал, – возразила Самира. – Один предвидел это. Не знаю, откуда взялось расхождение в предсказаниях, но мы должны завершить этот квест. Мы должны попасть на остров сегодня ночью.
Я смотрел, как снег заметает следы в опустевшем дворе. Совсем скоро от всей толпы учеников останется не больше, чем от инеистого великана два года назад.
Почему Один выбрал меня и велел доставить в Вальгаллу? Я не знал, что и думать. Наверное, я должен был чувствовать, что мне оказана честь. Сам Всеотец рассудил, что я важная фигура. Он избрал меня вопреки предсказанию норн. Но если так – почему Один не удосужился встретиться со мной? Локи вон навеки привязан к каменной плите – и то нашёл способ поговорить. От Мимира вообще осталась только голова, но он добрался до меня. А Всеотец, великий чародей, которому достаточно произнести имя руны, чтобы перекроить реальность по своему вкусу – не смог найти минутку, чтобы поболтать?
Голос Хель эхом отозвался у меня в голове: «Правда ли твоё место в Вальгалле, Магнус Чейз?»
– А я только что с Банкер-Хилла, – сказал я Самире. – Хель сулила мне возможность снова встретиться с мамой.
И я как-то сумел пересказать ей весь разговор.
Сэм потянулась было ко мне, словно хотела погладить по руке, но, видимо, передумала:
– Я тебе очень сочувствую, Магнус. Но Хель лжёт. Ей нельзя доверять. Она, как мой отец, только ещё и ледяная. Ты сделал правильный выбор.
– Ага. Но всё-таки… С тобой когда-нибудь бывало так, что поступаешь правильно, и сердце говорит тебе, что всё правильно, а чувствуешь себя отвратительно?
– Да почти каждый день. – Самира натянула капюшон. – Когда я стала валькирией… Сама до сих пор не знаю, почему я бросилась сражаться с этим инеистым великаном. Мне в этой школе несладко приходилось. Ну знаешь, обычные пакости от одноклассников: они спрашивали, не террористка ли, хиджаб сдёргивали, подбрасывали в парту записки с гадостями. И когда на нас напал великан… я могла бы просто прикинуться обычной смертной и сбежать. Но мне это даже в голову не пришло. Почему я бросилась спасать этих мальчишек и девчонок?
Я улыбнулся.
– Что? – ощетинилась Самира.
– Кто-то однажды сказал мне, что героические поступки не планируют заранее. Просто видишь, что дело плохо, – и вперёд. Герой действует по зову сердца, не помышляя о награде.
Самира фыркнула:
– Этот «кто-то» был слишком пафосный.
– Может, тебе на самом деле не нужно было оказаться здесь, – сказал я. – Может, это мне было нужно. Чтобы понять, почему мы с тобой – отличная команда.
– О? – Самира выгнула бровь. – А мы что, уже отличная команда?
– Скоро узнаем. – Я повернулся на север и попытался что-нибудь рассмотреть сквозь вьюгу. Где-то там был центр Бостона и причал Лонг-Уорф. – Давай-ка найдём Блитцена и Хэртстоуна. Нам сегодня ещё огненного великана гасить.

Глава 60. Чудный смертельный круиз в лучах заката

БЛИТЦ И ХЭРТ ЖДАЛИ нас у здания океанариума «Новая Англия».
Блитцен, конечно, уже разжился новым нарядом. Теперь он был в оливковых штанах и куртке армейского образца, жёлтом аскотском галстуке и пробковом шлеме с густой жёлтой вуалью, защищающей от солнца.
– Мой костюм для охоты на волков! – радостно заявил он. И объяснил, что Тор перенёс его именно туда, куда было нужно: в самый большой гипермаркет в Нидавеллире. Воспользовавшись своей кредиткой «Свартальв-экспресс», Блитцен приобрёл гору охотничьего снаряжения, включая несколько сменных комплектов одежды и складной гарпун из костяной стали. – И это ещё не всё, – продолжал Блитцен. – Помните, какой шум поднял Младший? Вся эта история бумерангом ударила по старому слизняку! Теперь все знают, какое позорное поражение он потерпел. Никто уже не винит меня или слепня. Мои стильные доспехи заслужили известность, и мне поступают заказы! Если переживу эту ночь – возможно, я всё-таки открою собственное производство одежды!
Мы с Сэм поздравили его с успехом. Конечно, пережить эту ночь оставалось очень большим «если», но Блитцен был так счастлив, что не хотелось спускать его с небес на землю. Он принялся покачиваться с пятки на носок, напевая «С иголочки одетый гном».
Хэрт тоже прибарахлился, но по-своему – он опирался на полированный посох из белого дуба. На конце посох раздваивался как рогатка. Мне показалось – не знаю, почему я так решил, – что между двумя отростками чего-то не хватает.
С посохом в руке Хэртстоун стал выглядеть как настоящий фэнтезийный эльф, если не считать того, что на нём по-прежнему были чёрные джинсы, кожаная куртка, футболка ночного клуба «Дом блюза» и красно-белый шарф в полоску. Прислонив посох к сгибу локтя, Хэрт на языке жестов поведал нам, что Тор перенёс его к источнику Мимира. Там Капо объявил, что Хэртстоун теперь настоящий мастер сейда и может использовать магический посох.
– Потрясающе, да? – Блитцен хлопнул его по плечу. – Я всегда знал, что он справится.
Хэртстоун поджал губы: «Я не чувствую себя мастером».
– Возможно, у меня есть кое-что, что тебе поможет, – сказал я и достал из кармана плашку с руной «перт». – Пару часов назад я имел разговор с Хелью. – И я пересказал им нашу беседу с богиней-полузомби.
– Ох, малыш… – Блитцен покачал головой. – Я тут болтаю про своё швейное производство, а тебе пришлось пережить такое…
– Всё нормально, – заверил я его. И, как ни странно, я действительно особо не переживал. – Главное, я ведь очутился на Банкер-Хилле вскоре после того, как убил мечом двух великанш. Я должен был потерять сознание или вообще умереть от изнеможения. Но ничего такого не случилось. И кажется, я знаю почему. – Я повертел плашку с руной в пальцах. – Чем дольше я с вами, ребята, тем легче мне даётся работа мечом, исцеление и вообще все. Серьёзно. Я, конечно, не знаток магии, но мне кажется… вы делитесь со мной силой. – Я вручил руну Хэртстоуну: – Я знаю, каково это – чувствовать себя пустой чашкой, когда лишишься всего. Но ты не один. Используй столько магии, сколько будет нужно. Ты теперь с нами. Мы – твоя семья.
Глаза Хэртстоуна наполнились зелёной влагой. Он сделал жест, который, наверное, в этот раз надо было понимать как «Я люблю вас», а не как «Великанши напились».
Эльф взял руну и вставил её между «рогами» своего посоха. Она приросла к месту, как мой кулон – к цепочке. Знак «перт» засветился золотистым светом.
«Мой символ, – заявил Хэрт. – Символ моей семьи».
Блитцен шмыгнул носом:
– Мне нравится. Семейство четырёх пустых чашек!
Сэм промокнула глаза:
– Что-то вдруг пить захотелось.
– Аль Аббас, – провозгласил я, – назначаю тебя на роль сестры-вредины.
– Заткнись, Магнус. – Она одёрнула пальто, закинула за спину рюкзак и перевела дыхание. – Ладно. Семейные узы обсудили, пора за дело. Никто, конечно, не знает, где искать двух гномов и лодку?
– Я знаю. – Блитцен поправил аскотский галстук. – Пока вас не было, мы с Хэртом успели тут всё разведать. Идём. – И он уверенно повёл нас к пирсу. По-моему, он хотел лишний раз похвастаться своим жёлтым пробковым шлемом.
В дальнем конце пирса, напротив киоска, где продавали билеты на морские прогулки с возможностью полюбоваться на китов, торчал ещё один киоск, из обрезков фанеры и картонных коробок. Над окошком кассы красовалась корявая, будто пальцем сделанная надпись: «КРУИЗ К ВОЛКУ. ТОЛЬКО НОЧЬЮ! 1 ЧЕРВ. ЗА БИЛЕТ. ДЕТИ ДО ПЯТИ БЕСПЛАТНО!»
В кассе сидел гном, в котором точно было больше от червяка, чем от свартальва. Ростом фута два, а лицо настолько заросшее, что ни глаз, ни рта не видать. Он был в жёлтом плаще-непромоканце и капитанской фуражке – наряде, без сомнения, призванном защитить его от солнца, но при этом делающим своего обладателя похожим на талисман гномьего ресторана, фирменное блюдо которого – омары.
– Здрасьте! – сказал гном. – Фьялар, к вашим услугам. Хотите отправиться в круиз? Сегодня отличная погодка для наблюдения за волками!
– Фьялар? – Блитцен загрустил. – А у тебя, случайно, нет брата по имени Гьялар?
– Да вон он!
Не знаю, как я умудрился раньше не заметить, но у пирса был пришвартован викингский драккар, снабжённый подвесным лодочным мотором. На корме, пожёвывая полоски вяленого мяса, сидел ещё один гном – точная копия Фьялара, только в заляпанном смазкой комбинезоне и фетровой шляпе с обвисшими полями.
– Вижу, вы уже наслышаны о нашем бесподобном обслуживании. Так что, четыре билета? Такая возможность предоставляется раз в год!
– Минуточку, – ответил Блитцен и отвёл нас в сторонку. – Это Фьялар и Гьялар, – прошептал он. – Среди гномов у них дурная слава.
– Тор предупреждал об этом, – напомнила Сэм. – И выбора у нас всё равно нет.
– Я знаю, но… – Блитцен заломил руки. – Фьялар и Гьялар? Они же тысячу лет занимаются грабежом и убийствами! Говорю вам: они попытаются убить нас при первой возможности!
– То есть в целом, – сказал я, – они не особо отличаются от всех, с кем нам до сих пор приходилось иметь дело.
– Они ударят нас ножом в спину, – кипятился Блитц, – или бросят на необитаемом острове, или швырнут за борт на корм акулам!
Хэртстоун показал на себя, потом постучал пальцем по ладони: «Уговорил».
Я улыбнулся омару-убийце:
– Четыре билета, будьте любезны.

Глава 61. У меня новый самый нелюбимый цветок – вереск

Я ДУМАЛ, НИЧТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ХУЖЕ нашей рыбалки с Харольдом. И не угадал.
Едва мы вышли из гавани, как небо потемнело. Вода за бортом стала чёрной, как чернила каракатицы. Сквозь снежную пелену бостонский берег казался диким и первобытным – возможно, что-то подобное предстало взгляду потомка Скирнира, когда он впервые зашёл на своём драккаре в устье реки Чарльз и двинулся вверх по течению.
От делового центра осталось несколько серых холмов. Взлётно-посадочные полосы аэропорта Логана превратились в ледяные поля, сковавшие море у берега. Вокруг нас поднимались из воды и снова исчезали острова, словно кто-то прокручивал видео последних двух тысячелетий на большой скорости.
Мне пришло в голову, что, возможно, я вижу картины не прошлого, а будущего – того, каким станет Бостон после Рагнарёка. Я решил ни с кем не делиться этими соображениями.
Залив тонул бы в тишине, если бы не наш подвесной мотор, который до неприличия громко ревел, тарахтел и плевался дымом, пока корабль скользил по воде. Если в радиусе пяти миль водились какие-нибудь чудовища, они без труда нашли бы нас по звуку.
Фьялар был вперёдсмотрящим – сидел на носу и время от времени кричал брату, рулившему на корме: «Скалы по левому борту! Айсберг по правому! Кракен на два часа!»
Всё это ничуть не помогало успокоить нервы. Сурт обещал, что мы встретимся с ним сегодня ночью. Он задумал заживо сжечь меня и моих друзей и уничтожить Девять миров. Но в глубине души я боялся не его. Сначала мне придётся встретиться с Волком. При мысли об этом просыпались все кошмары, в которых мне снились сверкающие синие глаза, белые клыки и хищное рычание.
Сэм сидела рядом со мной, положив топор на колени – так, чтобы гномы видели. Блитцен всё поправлял и поправлял свой жёлтый аскотский галстук, будто надеялся вогнать организаторов нашего круиза в дрожь великолепием гардероба. Хэртстоун тренировался с посохом – заставлял его исчезать и появляться снова. Если у него всё получалось как задумано, посох возникал в его ладони из ниоткуда, как букет из рукава фокусника. Если получалось не совсем как задумано – эльф тыкал Блитцена посохом под зад или хлопал им меня по затылку.
Спустя несколько часов и десяток перепалок из-за посоха лодка вдруг содрогнулась, словно мы попали в поперечное течение, и Фьялар объявил:
– Уже недалеко. Мы вошли в Амсвартнир – Чёрный Залив.
– Ха. – Я посмотрел на чернильно-чёрную воду. – Вот интересно, и почему его так назвали?
В облаках появился просвет. Из беззвёздной бездны на нас уставилась луна, бледная и серебряная. Прямо по курсу туман и лунный свет сплетались воедино, образуя очертания берега. Никогда ещё я не ненавидел полную луну так сильно.
Остров выглядел как кратер старого вулкана: выступающий из моря усечённый конус высотой футов пятьдесят. Я всегда думал, что вереск розовый или сиреневый, но каменистые склоны кратера были усеяны призрачно-белыми цветами.
– Если это вереск, – заметил я, – то его тут навалом.
Фьялар гнусно хохотнул:
– Это волшебный цветок, парень. Отпугивает зло и не даёт разгуляться призракам. Разве можно придумать для Фенрира тюрьму лучше, чем остров, со всех сторон покрытый таким растеньицем!
Сэм встала:
– Если Фенрир такой огромный, как рассказывают, его должно быть видно уже отсюда, разве нет?
– Нееет, – протянул Фьялар. – Для этого придётся высадиться на берег. Фенрир лежит, прикованный к скале, посреди острова, как рунный камень в миске.
Я покосился на Хэртстоуна. Вряд ли эльф мог читать по губам гнома, надёжно скрытым бородой и усами, но упоминание рун мне что-то не понравилось. Вспомнилось, что у руны «перт» есть ещё одно значение: стаканчик для игры в кости. Как-то не хотелось вслепую ломиться в этот кратер в надежде, что придётся всего лишь сыграть партейку в Yahtzee.
Когда до берега оставалось футов десять, киль нашего корабля заскрёб по дну. Звук напомнил мне ночь, когда погибла мама – точно так же скрипела дверь нашей квартиры, прежде чем разлететься в щепки.
– Все на берег, – жизнерадостно приказал Фьялар. – Следующая часть экскурсии – пешеходная. Думаю, увидев Волка, вы поймёте, что не зря проделали весь этот путь!
Возможно, это была лишь игра воображения, но мне почудилось, что мои ноздри заполнил запах дыма и мокрой шерсти. Моё новенькое сердце эйнхерия пустилось вскачь, словно решило проверить, насколько быстро оно способно биться.
Я сумел набраться храбрости и сойти с корабля только потому, что не мог подвести друзей. Хэртстоун первым перепрыгнул через борт. Сэм и Блитцен – за ним. Не желая задерживаться наедине с гномом-омаром и его братцем – пожирателем вяленого мяса, я тоже перекинул ноги через фальшборт. Вода оказалась глубиной по пояс и такая холодная, что я испугался, что потом ещё неделю смогу петь только сопрано.
Я выбрался на берег, и мои барабанные перепонки едва не вспорол волчий вой.
Нет, конечно, я знал, что нам предстоит встретиться с Волком. Я боялся волков с раннего детства, поэтому постарался собрать всё своё мужество. Но вой Фенрира оказался не похож ни на что из того, что мне доводилось слышать: это было звуковое воплощение чистейшей ярости – такой нутряной, что, казалось, все молекулы моего тела вот-вот развалятся на произвольные аминокислоты и ледяные отходы бездны Гиннунгагап.
Гномы, оставшиеся в безопасности на борту своего драккара, злорадно хихикали.
– Забыл предупредить! – крикнул нам вслед Фьялар. – Обратные билеты обойдутся чуть дороже. Сложите в одну сумку всё, что у вас есть ценного, и передайте мне. А не то мы вас тут и оставим!
Блитцен выругался:
– Они в любом случае бросят нас тут, нечего и гадать.
В моём списке неотложных дел путешествие в глубь острова, где нас ожидало противостояние с Фенриром, значилось далеко не на первом месте. Там стояло «Со слезами молить коварных гномов, чтобы отвезли меня обратно в Бостон!».
Голос у меня дрогнул, но я ответил так, будто на самом деле мне было не настолько страшно:
– Проваливайте! Вы нам больше не нужны.
Фьялар и Гьялар переглянулись. Их лодку уже уносило течением от острова.
– Ты слышал, как воет Волк? – медленно, будто сомневаясь в моих умственных способностях, проговорил Фьялар. – Вы останетесь одни на острове. С Фенриром. Это плохо.
– Ага, мы в курсе, – ответил я.
– Волк сожрёт вас! – крикнул Фьялар. – Связанный или нет, он вас сожрёт! А на рассвете остров уйдёт под воду, и вы вместе с ним.
– Спасибо, что подвезли, – сказал я. – Счастливого пути!
Фьялар всплеснул руками:
– Ну как хотите, идиоты. Мы соберём все ценные вещи с ваших останков на следующий год! Давай, Гьялар, гони в порт. Может, успеем взять ещё одну партию туристов.
Гьялар завёл мотор, драккар развернулся и скрылся во мраке.
Я повернулся к друзьям. Мне почему-то казалось, что сейчас им не помешала бы ещё одна зажигательная речь в духе: «Мы все – пустые чашки, и мы одна семья! И мы победим!»
– Ну что, – сказал я. – От целой армии гномов мы уже удирали, с чудовищной белкой дело имели, трёх сестриц-великанш прикончили, пару говорящих козлов зарубили… Что нам после всего этого Волк Фенрир!
– Каюк, – хором ответили Самира и Блитцен.
А Хэртстоун показал двумя руками «ОК», скрестил запястья, а потом резко развёл пальцы – на языке жестов это означает «ужасно».
– Тоже верно. – Я снял кулон с цепочки, и он снова стал мечом. В мерцании клинка вереск стал выглядеть ещё более бледным и зловещим. – Джек, ты готов?
– Чувак, – сказал он, – я-то с самой наковальни готов, но сдаётся мне, мы прёмся прямиком в ловушку.
– Так, поднимите руки, у кого другое мнение? – обратился я к друзьям.
Никто не поднял.
– Вот и здорово, – сказал Джек. – Раз уж вы всё понимаете, что вам вполне светит погибнуть в мучениях и дать начало Рагнарёку, я в деле. Вперёд!

Глава 62. Серенький волчок

Я ПОМНЮ, КАК ВПЕРВЫЕ УВИДЕЛ Плимутский камень.
Я тогда подумал: «Что, вот этот булыжник – он и есть?»
Та же история была с Колоколом Свободы в Филадельфии или небоскрёбом Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке – вблизи эти достопримечательности оказывались куда меньше, чем я их себе представлял. Было бы из-за чего шум поднимать.
Примерно то же самое я почувствовал, впервые увидев Фенрира-Волка.
Я столько всяких ужасов о нём наслушался: сами боги боялись подойти и накормить его; он рвал даже самые крепкие цепи; он откусил руку Тюру; когда настанет Рагнарёк, он проглотит солнце; ему предстоит сожрать Одина за один укус. После всех этих рассказов мне представлялся волк размером больше Кинг-Конга, огнедышащий, с рентгеном в глазах и лазерами в ноздрях.
Мы стояли на гребне возвышенности, окружающей остров, и смотрели вниз, в долину, где спокойно сидел Фенрир. Он был крупнее лабрадора-ретривера, но определённо меньше меня. Лапы у него были длинные и сильные, созданные для бега. В неопрятной серой шерсти попадались седые пряди. Нет, милым его, конечно, язык не повернулся бы назвать – мешали мерцающие в темноте белые клыки и россыпи костей перед ним, – но это был красивый зверь.
Я надеялся, что Волк будет лежать на боку, связанный от пасти до хвоста и накрепко приделанный к месту при помощи гвоздей, скреп, скотча и суперклея. Но оказалось, что золотистая Глейпнир сковывает его движения не больше, чем железные кандалы, которые надевают на преступников при транспортировке. Мерцающая бечева свободно опутывала четыре скакательных сустава волка, позволяя ему ковылять по долине. Один её конец, по-видимому, раньше был обмотан вокруг его пасти, но теперь свободно болтался, свесившись на грудь. Похоже, путы даже не были привязаны к чему-то. Не знаю, что не давало Фенриру сбежать с острова – если только там не было установлено что-то вроде невидимого заграждения для собак.
Как бы там ни было, на месте Тюра, который пожертвовал рукой, чтобы другие боги могли связать Фенрира, я бы остался очень недоволен такой халтурной работой. Неужели среди асов не нашлось ни одного приличного бога крепких узлов?!
Я посмотрел на друзей:
– А где настоящий Фенрир? Это ведь просто обманка, чтобы заманить нас в ловушку, да?
– Нет. – Пальцы Самиры на рукояти топора побелели от напряжения. – Это он. Я чувствую.
Услышав наши голоса, Волк повернул голову. Глаза у него светились хорошо знакомым голубоватым огнём, и по позвоночнику у меня будто прошлись молоточком от ксилофона.
– Так-так… – Голос зверя оказался глубоким и звучным. Чёрные губы искривились в совсем человеческой усмешке. – Кто это тут у нас? Неужели боги послали мне кусочек мяса?
Я мигом пересмотрел своё мнение о нём. Может, он и не отличался размерами. Может, не чихал лазерными лучами. Но в глазах его светился холодный и острый ум, какого мне не доводилось встречать ни у одного хищника, будь то зверь или человек. Его нос сморщился, словно Волк почуял запах моего страха. А голос… его голос накатывал на меня, как волны патоки, обманчиво мягкой и сладкой. Я вспомнил свой первый пир в Вальгалле: таны тогда не разрешили Самире высказаться в свою защиту, потому что опасались, что дети Локи унаследовали его сладкоречивость. Теперь я понимал, чего они боялись.
Меньше всего на свете мне хотелось приближаться к Волку. Но его интонации намекали: «Давай, спускайся. Мы же теперь друзья».
Долина была от силы сто ярдов в поперечнике, а значит, Волк находился куда ближе, чем хотелось бы. Склон перед нами был пологий, но ноги скользили на вереске, и я боялся поскользнуться, съехать по нему и очутиться прямо между передних лап Фенрира.
– Я Магнус Чейз. – Мой собственный голос звучал далеко не сладко. Я заставил себя посмотреть Волку в глаза. – У нас назначена встреча.
Волк оскалился:
– И впрямь назначена, сын Фрейра. Отпрыски ванов так интересно пахнут. Обычно-то мне приходится питаться детьми Тора, Одина или моего старого друга Тюра.
– Прости, если разочаровал тебя.
– О, вовсе нет. – Волк прошёлся, мерцающие путы на лапах почти не мешали ему. – Я рад. Давно этого ждал.
Хэртстоун, стоящий слева от меня, ударил посохом о камень. Вереск засветился ярче, над ним, словно брызги из дождевателя на газоне, поднялся серебристый туман. Свободной рукой эльф сказал мне: «Цветы – его тюрьма. Не сходи с них».
Фенрир насмешливо фыркнул:
– Эльф мудр. Не слишком могуч – далеко не настолько, чтобы справиться со мной, – но насчёт вереска он прав. По вереску мне не пройти. Но вот что забавно: немало смертных спускалось ко мне, вместо того чтобы оставаться под защитой вереска. Хотели испытать себя в бою против меня. А может быть, проверить, надёжно ли я связан. – Волк насмешливо посмотрел на Блитцена. – Твой отец был одним из них. Благородный гном с самыми благими намерениями. Он приблизился ко мне. И погиб. Его кости валяются где-то здесь.
Блитцен испустил гортанный вопль. Мы с Сэм еле удержали его, чтобы он не бросился на Волка со своим новеньким гарпуном.
– Печальная история на самом деле, – задумчиво продолжал Волк. – Били, ведь так его звали? Он был прав, конечно. Эта верёвка растягивалась и сползала много веков. Когда-то я совсем не мог ходить. Несколько столетий спустя уже начал ковылять. Правда, вереск мне всё равно не одолеть. Чем дальше от середины острова, тем больше натягиваются путы – и тем более сильную боль они мне причиняют. Но прогресс есть! Настоящий прорыв случился… кажется, пару лет назад, когда я наконец-то стряхнул с себя проклятый намордник!
Сэм покачнулась:
– Два года назад…
Волк искоса посмотрел на неё:
– Верно, сестрёнка. Тогда-то я и стал нашёптывать Одину во сне, что было бы здорово сделать тебя, дочь Локи, валькирией! Какая прекрасная мысль – превратить потенциального противника в ценного союзника!
– Нет, – сказала Сэм. – Один бы никогда не стал тебя слушать.
– Правда? – Волк зарычал от удовольствия. – У вас, так называемых хороших людей, есть одна забавная особенность. Вы прислушиваетесь к тому, во что хотите верить. Вы думаете, что в вас говорит голос разума, а на самом деле это Волк… О, ты отлично справилась, сестрёнка, ты привела ко мне Магнуса…
– Я его тебе не приводила! – закричала Самира. – И я тебе не сестрёнка!
– Ты так думаешь? Я чую оборотническую кровь в твоих жилах. Ты могла бы стать сильной. Отец гордился бы тобой. Почему же ты отвергаешь свою силу? – Зубы Волка оставались всё такими же острыми, оскал – всё таким же зловещим, но голос его наполнился сочувствием, разочарованием, тоской. «Я могу помочь тебе, – слышалось в нём. – Я твой брат».
Сэм шагнула вперёд. Я схватил её за руку.
– Фенрир, – сказал я, – это ведь ты послал тех волков… в ночь, когда умерла моя мама?
– Разумеется.
– Ты хотел убить меня?
– Ну зачем мне это? – Его горящие синевой глаза были хуже, чем зеркала. Они отражали все мои недостатки – мою трусость, мою слабость, мой эгоизм – ведь я сбежал, спасая свою шкуру, когда был больше всего нужен маме. – Я дорожил тобой, Магнус. Но тебе требовалась… закалка. Трудная жизнь – отличный способ взрастить в человеке силу. И пожалуйста – у тебя получилось! Ты первый из сыновей Фрейра, у кого хватило сил добыть Меч Лета. Ты принёс то, что поможет мне наконец-то избавиться от этих пут!
Перед глазами у меня всё поплыло. Я будто снова очутился на спине жеребца Стенли и мчался куда-то без седла, без поводьев, неспособный управлять конём. Всё это время я верил, что Фенрир хотел убить меня. Что из-за меня волки вломились в нашу квартиру. Но оказывается, целью была мама. Фенрир убил её, чтобы повлиять на меня. Признать это было ещё больнее, чем верить, что мама погибла, защищая меня. Она умерла, чтобы этот монстр сумел выковать из меня своего мальчика на побегушках, который принесёт ему Меч Лета.
От всего этого я почти перестал соображать. И тут меч у меня в руке загудел. И я понял, что Джек что-то уж слишком долго помалкивал. Теперь он тянул меня вперёд.
– Джек, – тихо сказал я. – Джек, что ты…
Волк рассмеялся:
– Видишь? Меч Лета намерен разрубить эти путы. Тебе его не остановить. Дети Фрейра никогда не были бойцами, Магнус Чейз. Тебе не остановить меч – и уж подавно не тягаться со мной. Ты исчерпал свою полезность. Скоро прибудет Сурт. Меч сам ляжет ему в руку.
– Напрасно… – бормотал Джек, продолжая рваться вперёд. – Напрасно ты принёс меня сюда.
– Верно, – промурлыкал Волк. – Это его ошибка. Сурт, как ты понимаешь, думает, что всё это его план. Несовершенное орудие. Как все огненные великаны, он больше кипятится, чем шевелит мозгами, но свою службу он сослужит. Он будет счастлив завладеть тобой.
– Джек, ты же теперь мой меч, – сказал я, хотя уже с трудом удерживал его двумя руками.
– Разрубить путы, – настойчиво гудел меч. – Разрубить путы…
– Давай, Магнус Чейз, – сказал Фенрир. – Зачем ждать Сурта? Иди ко мне и освободи меня сам, по доброй воле, а я тебя отблагодарю. Возможно, я даже соглашусь пощадить тебя и твоих друзей.
Блитцен, зарычав почище волка, достал из рюкзака новые путы, Андскоти:
– Я собирался связать эту псину, но лучше просто придушу гада.
– Согласна, – поддержала Самира. – Убьём его.
Я всей душой разделял их рвение. Мне хотелось броситься к Волку и проткнуть его насквозь. Ведь Меч Лета – самый острый клинок во всех Девяти мирах, что ему волчья шкура?
И мы бы рванулись вниз, если бы не Хэртстоун. Он взмахнул перед нами своим посохом. Руна «перт» вспыхнула золотистым светом.
«Смотрите!» – слова передались мне по воздуху, но это была скорее дрожь, чем звук. Я в изумлении уставился на Хэртстоуна.
«Кости». Он не использовал язык жестов. Не говорил вслух. Его слова просто ворвались в мою голову, разогнав царивший в ней туман, и я снова смог мыслить ясно.
Я снова посмотрел на скелеты, устилавшие землю внизу. Кости принадлежали героям – детям Одина, Тора или Тюра. Там были гномы, люди, эльфы… Всех их обманул, раздразнил и заморочил Фенрир. Все они погибли.
Хэртстоун оказался единственным, кто не слышал голоса Фенрира. Единственным, кто сохранил ясность рассудка.
Мне вдруг стало чуть легче удерживать меч. Он по-прежнему рвался у меня из рук, но я почувствовал, что соотношение сил изменилось в мою пользу.
– Я не собираюсь помогать тебе освободиться, – сказал я Волку. – И мне нет нужды драться с тобой. Мы дождёмся Сурта. И остановим его.
Волк принюхался:
– О… слишком поздно. Говоришь, тебе нет нужды драться со мной? Бедный смертный… Мне тоже ни к чему с тобой драться. Это за меня сделают другие. Я ведь говорил: хорошими людьми так просто манипулировать, так просто заставить их работать на меня… А вот и они!
С другого края острова раздался крик:
– Стоять!
Там на кромке чаши стояла старушка Гунилла в сопровождении двух валькирий. Слева и справа от неё рассыпались цепью мои товарищи по этажу: Ти Джей, Хафборн, Мэллори и Икс-полутролль.
– Пойманы с поличным за попытку помочь противнику, – провозгласила Гунилла. – Вы подписали себе смертный приговор.

Глава 63. Ненавижу подписывать себе смертный приговор

– ТАК-ТАК, – сказал Волк. – Такого множества гостей у меня не собиралось с самой вечеринки по случаю моего связывания.
Гунилла сжала копьё. На Волка она не смотрела, как будто надеялась, что если не обращать на него внимания, то он исчезнет.
– Томас Джефферсон Младший, – сказала она. – Ты и твои товарищи – возьмите пленников под стражу. Идите по гребню, разумеется, медленно и осторожно.
Ти Джей кивнул, хотя всё происходящее ему явно не нравилось. Его мундир был аккуратно застегнут, штык примкнут. Мэллори Кин презрительно усмехнулась мне, хотя у неё такой взгляд вполне мог заменять радостное приветствие. Они вдвоём двинулись налево – осторожно огибая чашу по кромке. Тем временем три валькирии держали копья направленными на Фенрира.
Икс поковылял направо. За ним шёл Хафборн, вращая в руках боевой топор и насвистывая, словно прогуливался в своё удовольствие по полю боя, устланному трупами врагов.
– Сэм, – прошептал я, – если нас схватят…
– Знаю.
– …некому будет остановить Сурта.
– Знаю.
– Мы можем сами схватить их, – предложил Блитцен. – На них же нет доспехов – даже самых обычных, не говоря уж о стильных.
– Исключено, – я мотнул головой. – Это мои братья… и сестра по оружию. Я попробую поговорить с ними.
Хэрт сказал жестами: «Спятил. Ты?»
Чем хорош язык жестов: это могло означать и «ты спятил?», и «я спятил, совсем как ты!». Я решил толковать жесты эльфа как дружескую поддержку.
Фенрир Волк сел и попытался почесать за ухом, но путы не позволили ему дотянуться. Он принюхался и ухмыльнулся мне:
– Интересные у тебя знакомства водятся, Магнус Чейз. Кое-кто прячется, но я и его чую. Который же это из них, а? Может, сегодня я всё-таки попирую!
Я переглянулся с Сэм. Похоже, она понимала не больше моего.
– Извини, Шарик, – сказал я. – Представления не имею, о чём ты.
Фенрир рассмеялся:
– Посмотрим. Интересно, решится ли он открыть своё истинное лицо?
– Чейз! – Гунилла сняла с перевязи метательный молоток. – Прекрати говорить с Волком, а не то я размозжу тебе череп!
– Гунилла, – ответил я. – Я тоже рад тебя видеть. Сурт вот-вот будет здесь. У нас нет времени на распри.
– О? Ты таки сговорился с повелителем огненных великанов, своим убийцей? Или, возможно, вы с самого начала всё спланировали, чтобы ты попал в Вальгаллу?
Сэм вздохнула:
– Для дочери Тора ты слишком много думаешь, Гунилла.
– А для дочери Локи ты слишком много выступаешь. Джефферсон, живее!
Мои товарищи по этажу окружили нас.
Мэллори цыкнула зубом:
– Эй, чей Чейз тут у нас?
– Остроумно, – сказал я. – Долго ждала случая это сказать?
Мэллори усмехнулась.
Икс, встав рядом с ней, вытер капли зелёного пота со лба:
– Путы Волка развязались. Плохо.
Гунилла крикнула через всю долину:
– Хватит лясы точить! Закуйте их в цепи!
Ти Джей протянул четыре комплекта наручников, надетых на палец:
– Такое дело, Магнус… Гунилла ясно дала понять, что если мы не докажем свою верность Вальгалле, выступив против тебя, то следующие сто лет будем кидать уголь в котельной. Так что вы арестованы и всё такое.
Хафборн усмехнулся:
– Но есть ещё такое дело: мы викинги. А викинги плохо подчиняются приказам. Так что вы снова свободны и всё такое.
Ти Джей аккуратно дал наручникам соскользнуть на землю:
– Упс!
Я воспрянул духом:
– Ты хочешь сказать…
– Он хочет сказать, кретин, – вмешалась Мэллори, – что мы пришли помочь вам.
– Ребят, я вас люблю!
– Говори, что нам делать, – сказал Ти Джей.
Сэм кивком показала на Блитцена:
– У нашего гнома есть новые путы для Волка. Если мы сумеем…
– Довольно! – заорала Гунилла. Валькирии, стоящие по обе стороны от неё, взяли копья на изготовку. – Если придётся, я вас всех закую в цепи и приведу обратно!
Фенрир восторженно завыл:
– С удовольствием посмотрел бы, как ты это сделаешь, валькирия. Жаль, ты слишком долго раздумывала. Другие мои друзья уже здесь, а они пленных не берут.
Икс посмотрел на юг, мышцы на его шее пошли волнами, как только что залитый цемент:
– Вон.
И в тот же миг Хэртстоун тоже указал туда посохом, который вдруг вспыхнул золотом по всей длине.
Справа, между валькириями и нами, на гребень широким шагом вышла дюжина огненных великанов ростом футов десять. Они были облачены в кожаные чешуйчатые доспехи и вооружены мечами размером с лемех. С пояса у них свисали всевозможные ножи и топоры. Воины были словно слеплены из продуктов извержения вулкана – пепла, лавы, пемзы и обсидиана. Если Волку от зарослей вереска становилось нехорошо, то на огненных великанов цветы, похоже, не действовали. Под их ногами вереск вспыхивал и начинал дымиться.
По центру шеренги стоял стилист самого Сатаны – огненный владыка Сурт в кольчужном костюме-тройке с галстуком и в сорочке, сшитой словно из огня. В качестве элегантного аксессуара образ завершала пылающая кривая сабля в руке. Сурт выглядел весьма недурно, хотя по-прежнему был без носа, что меня здорово порадовало.
Блитцен скрипнул зубами:
– Это же мой фасон! Он украл мой фасон!
– Магнус Чейз! – раздался звучный голос Сурта. – Вижу, ты принёс мне меч. Превосходно!
Джек чуть не вырвался у меня из рук. Наверное, я выглядел дурак дураком, пытаясь удержать его, прямо как пожарный, сражающийся со шлангом, из которого бьёт слишком сильная струя.
– Мой хозяин, – бормотал Джек. – Он должен стать моим хозяином.
Сурт рассмеялся:
– Отдай меч, и я убью вас быстро! – Он покосился на Гуниллу с её подчинёнными. – А вот насчёт девиц Одина ничего не обещаю.
Фенрир Волк встал и потянулся:
– Владыка Сурт, при всей моей любви к красивым жестам и угрозам, нельзя ли побыстрее? Лунный свет ждёт.
– Ти Джей, – окликнул я.
– Да?
– Ты спрашивал, что вам делать. Мы с друзьями должны заново связать Волка. Не могли бы вы отвлечь огненных великанов?
Ти Джей улыбнулся:
– Я бросился на высоту, которую защищали почти семнадцать сотен конфедератов. Думаю, с дюжиной огненных великанов как-нибудь управлюсь. – И он крикнул валькириям через всю долину: – Капитан Гунилла, вы с нами? Не хотелось бы развязывать новую гражданскую войну.
Гунилла оглядела шеренгу великанов и сделала такое кислое лицо, будто они понравились ей ещё меньше, чем я. Она вскинула копьё:
– Смерть Сурту! Смерть врагам Асгарда!
И валькирии бросились на великанов.
– Думаю, мы в деле, – сказал Ти Джей. – Примкнуть штыки.

Глава 64. Кто придумал сделать этого волка неубиваемым?

ВОТ ТОГДА-ТО Я И ПОНЯЛ, зачем нужны все эти ежедневные тренировочные битвы в Вальгалле. После мясорубки во дворе отеля было уже не так страшно ввязаться в драку с Фенриром и огненными великанами, хотя они и не были вооружены «АК-47», а на их торсах не красовались надписи типа «А НУ ДАВАЙ, БРО!».
Но я по-прежнему с трудом удерживал рвущийся из рук меч. Одно хорошо: теперь Джек словно не знал, куда его больше тянет – к Сурту или к Волку. А мне как раз надо было подобраться к Волку.
Сэм отбила топор, брошенный кем-то из великанов:
– Кстати, насчёт связать Фенрира – есть идеи, как это сделать?
– Да, – ответил я. – Вроде. Вообще-то, нет.
На нас бросился один из огненных великанов. Блитцен был в такой ярости – сначала Фенрир насмехался по поводу гибели его отца, а потом ещё и Сурт украл его находку по части моды, – что взвыл не хуже Чокнутой Элис из Чайнатауна и всадил свой гарпун великану в брюхо. Великан, пошатываясь и отрыгивая огонь, отступил вместе с гарпуном.
Хэртстоун показал на волка: «Идея. За мной».
– Я думал, нельзя сходить с вереска, – сказал я.
Хэрт вскинул свой посох, и от его ног на земле словно тень вытянулась руна:

Вереск разросся вдоль неё, выбросив новые побеги.
– «Альгиз», – тихо сказала Самира. – Руна защиты. Никогда не видела, как ею пользуются.
Я уставился на Хэртстоуна, как если бы видел его впервые. Он не покачивался от слабости. Не падал в обморок. Он уверенно шёл вперёд, и вереск расцветал у него под ногами, словно перед ним раскручивалась белая ковровая дорожка. Мало того что голос Волка не действовал на Хэрта – магия эльфа запросто изменяла границы волчьей тюрьмы.
Мы стали осторожно спускаться по стопам Хэртстоуна. Справа от нас мои друзья-эйнхерии сошлись в схватке с воинами Сурта. Хафборн Гундерсон всадил свой топор по самое топорище в нагрудник одного великана, Икс подхватил другого огнедыдащего гиганта и сбросил его с гребня. Мэллори и Ти Джей спина к спине рубили и кромсали врагов, уклоняясь от огненных залпов.
Гунилла и её валькирии сражались с самим Суртом. Учитывая, что они орудовали сверкающими копьями, а Сурт – огненным мечом, смотреть на них было больно глазам.
Мои друзья бились отчаянно и храбро, но врагов оказалось вдвое больше. Огненные великаны не хотели умирать. Даже тот, которому Блитцен всадил в брюхо гарпун, всё бродил, пошатываясь, вокруг и пытался своей отрыжкой превратить кого-нибудь из эйнхериев в факел.
– Надо бы поторопиться, – сказал я.
– Буду рад любым идеям, малыш, – отозвался Блитцен.
Фенрир нетерпеливо расхаживал туда-сюда. Похоже, его ничуть не пугала наша компания, приближающаяся в темпе разрастания вереска и вооружённая одним на всех топором, одним дубовым посохом, одним несговорчивым мечом и одним мотком верёвки.
– Ну спускайтесь же наконец, – сказал он. – Несите меч сюда, ко мне.
Блитцен пропыхтел:
– Значит, так. Я его свяжу. Хэрт меня прикроет. А вы, Магнус и Самира, постарайтесь отвлечь его на пару минут, чтобы он не откусил мне голову.
– Ужасный план, – сказала Самира.
– Есть получше? – спросил Блитцен.
– У меня есть! – крикнул Волк – и прыгнул.
Он мог бы перекусить мне глотку, но задумал кое-что другое. Он напрыгнул на меня так, что его передние лапы прошли слева и справа от меча, и Джек радостно помог ему перерезать половину пут.
Самира попыталась заехать Волку топором между ушей, но он ловко отпрыгнул в сторону. Задние лапы его оставались связанными, но передние оказались свободны. Поскольку ему пришлось наступить на вереск, от волчьей шкуры повалил пар. Лапы покрылись волдырями, но Фенриру, похоже, было наплевать – так он радовался свободе.
– Отлично, а теперь задние лапы, пожалуйста, – прохрипел он. – И можно начинать Рагнарёк!
И тут весь гнев, два года кипевший во мне, выплеснулся через край.
– Блитц, – сказал я. – Делай, что должен. А я выбью этой шавке все зубы.
И я бросился на Волка (возможно, это была моя худшая идея). Сэм кинулась в атаку плечом к плечу со мной.
Оказалось, что, хоть Фенрир и был не больше обычного волка, и задние лапы его остались связаны, в быстроте и силе нам с ним не тягаться.
Едва я сошёл с верескового ковра, Волк превратился в вихрь зубов и когтей. Я пошатнулся и упал, а волчьи когти оставили поперёк моей груди глубокие царапины. Он бы выпотрошил меня, если бы его не отшвырнул в сторону удар топора Самиры.
Волк зарычал:
– Ты не можешь даже ранить меня. Сами боги не могут меня ранить. Моя судьба предрешена. До самого Рагнарёка убить меня невозможно.
– Круто, наверное, – сказал я, с трудом поднимаясь на ноги. – Но я всё равно попробую.
Вот только от Джека помощи не было никакой. Сколько я ни пытался ударить Волка, меч изворачивался, норовя перерезать путы на его задних лапах. Наша драка больше походила на игру в «собачку».
Блитцен, держа наготове аркан из Андскоти, рванулся к Волку, пытаясь накинуть петлю на его крестец, но по сравнению с Фенриром он двигался, будто в замедленной съёмке. Волк шагнул в сторону, уходя от нового удара топора Сэм, и наотмашь ударил гнома поперёк горла. Блитцен упал ничком. Клубок верёвки покатился вниз.
– НЕТ! – закричал я и бросился к гному, но Хэртстоун оказался быстрее.
Он ударил Фенрира по голове посохом. Полыхнуло золотое пламя, и Волк попятился, скуля от боли. На лбу у него дымилась руна – изображение стрелы, выжженное в серой шерсти.

– «Тейваз»?! – зарычал волк. – Ты посмел использовать против меня руну Тюра?! – И он прыгнул к Хэртстоуну, но словно ударился о невидимую преграду. Фенрир пошатнулся и взвыл.
Рядом со мной вдруг оказалась Самира. Один глаз у неё заплыл так, что вообще не открывался, хиджаб был изорван в клочья, топор исчез.
– Хэрт использовал руну самопожертвования, – сказала она дрожащим голосом. – Чтобы спасти Блитца.
– Что это значит? – спросил я.
Хэртстоун упал на колени, тяжело навалившись на посох. Но он всё равно оставался между Волком и Блитценом.
– Ты пожертвовал своей силой, чтобы прикрыть друга? – рассмеялся Волк. – Молодец. Наслаждайся плодами своей магии. Гном мёртв. Ты сам обрёк себя на гибель, прибегнув к магии этой руны. Но сперва можешь полюбоваться, как я разделаюсь с другой аппетитной добычей.
И он, оскалив клыки, повернулся к нам.
Тем временем битва с великанами складывалась не совсем в нашу пользу.
Одна из валькирий Гуниллы уже неподвижно распростёрлась на камнях. Другая упала у меня глазах, её доспехи пылали, подожжённые клинком Сурта. Гунилла противостояла Сурту в одиночку, орудуя сверкающим копьём, будто плетью из света, но было ясно, что долго ей не продержаться. Её одежда дымилась, щит обуглился и треснул.
Эйнхерии были окружены. У Хафборна остался только один топор. У берсерка было столько ран и ожогов, что было непонятно, как он вообще ещё жив, но он продолжал драться, хохоча и бросаясь на великанов. Мэллори, стоя на одном колене и отчаянно ругаясь, отражала атаки сразу трёх великанов. Ти Джей бешено орудовал винтовкой. Даже Икс казался крохотным по сравнению с врагами, нависшими над ним.
Кровь стучала у меня в висках. Я чувствовал, как моё тело пытается зарастить раны на груди, используя силу эйнхерия, но понимал, что Фенрир убьёт меня раньше, чем я успею исцелиться.
Волк принюхался, наверняка почуяв мою слабость.
– Ну ладно, – рассмеялся он. – Неплохая попытка, Магнус Чейз, но я же говорил: из сыновей Фрейра бойцы никакие. Теперь мне осталось только сожрать своих врагов. Самое приятное!

Глава 65. Самое неприятное

НИКОГДА НЕ ЗНАЕШЬ, что спасёт тебе жизнь. Это может быть лев. Или аскотский бронегалстук.
Фенрир прыгнул прямо на меня. Я неуклюже уклонился, шлёпнувшись на задницу. Но тут что-то налетело на Волка и отшвырнуло его в сторону. Зверь, настолько быстрый, что и не разглядеть толком.
Оба хищника покатились по костям вихрем зубов и когтей. Когда они расцепились, я наконец разглядел противника Фенрира – это была львица с заплывшим глазом.
– Сэм! – заорал я.
– Подбери путы. – Она не сводила взгляда с врага. – Мне тут с братцем потолковать надо.
Шерсть на загривке Фенрира стояла дыбом:
– Ага, значит, оказавшись на волосок от смерти, ты всё-таки признала то, что дано тебе от рождения, сестрёнка?
– Я принимаю себя такой, какая я есть, – ответила Самира. – Но не такой, какой ты меня считаешь. Я Самира аль Аббас, Самира из рода льва. – И она прыгнула на волка.
Они рвали друг друга когтями и зубами, били задними лапами и выли. Я слышал выражение «клочья летят», но никогда не думал, что это может быть так страшно. Звери в прямом смысле пытались порвать друг друга в клочья. И одним из этих зверей была моя подруга.
Первым моим побуждением было кинуться в драку. Но я бы всё равно ничем не смог помочь Самире.
Фрейя говорила, что убийство – самое незначительное, на что способен мой меч.
«Из сыновей Фрейра бойцы никакие», – сказал Волк.
Ок, я не боец. Тогда кто же я?
Блитцен со стоном перевернулся на спину. Хэртстоун бросился посмотреть, что с его горлом.
Аскотский галстук блеснул в свете луны. Каким-то образом жёлтый шёлк превратился в кольчужное плетение и спас своего создателя. Да уж, видят боги – это был настоящий бронегалстук.
Я невольно усмехнулся. Блитцен жив. Он использовал собственную сильную сторону.
Он не боец, как и я. Но есть и другие способы выиграть битву.
Я подхватил клубок бечевы. На ощупь он был словно снежная пряжа – до невозможности мягкий и холодный. Меч, который я держал в другой руке, вдруг перестал вырываться.
– Что мы делаем? – спросил Джек.
– Пытаемся во всём разобраться.
– О, супер. – Меч задрожал, будто потянулся спросонок. – И как, получается?
– Понемногу. – Я воткнул остриё меча в землю. Он не делал попыток улететь. – Может быть, однажды ты и достанешься Сурту, – сказал я. – Но он не понимает, в чём твоя сила. А вот я наконец это понял. Мы с тобой напарники.
Я накинул Андскоти на рукоять меча и затянул петлю потуже. Битва, бушевавшая вокруг, как будто померкла. Я перестал думать о том, как бы убить Волка. Мне его не убить, если кто-то и сможет это сделать, то не я и не сейчас.
Вместо этого я сосредоточился на ощущении идущего изнутри тепла, которое всегда охватывало меня, когда я исцелял кого-нибудь. На силе жизни и роста – силе Фрейра. Девять дней назад норны сказали мне: «Держит солнце путь на восток».
Здесь, в этом краю, царят ночь, зима и лунный свет. Значит, я должен стать летним солнцем.
Волк почуял перемену в воздухе и отшвырнул Самиру так, что она покатилась кувырком по усыпанной костями земле. Морда его была вся в царапинах от когтей, на лбу уродливо блестела чёрная руна Тюра.
– Что ты задумал, Магнус? А ну прекрати! – И он прыгнул на меня, но, не долетев, рухнул на землю и завыл от боли.
Меня окутал свет – та самая золотистая аура, которая появилась, когда я исцелял Сэм и Хэрта в Ётунхейме. Этот свет не был жгучим, как пламя Муспелльхейма. Он даже не был особенно ярким, но он определённо причинял боль Волку. Фенрир рычал и ходил туда-сюда, не решаясь приблизиться и щурясь на меня, как на прожектор.
– Прекрати! – повторил он. – Ты что, надеешься взбесить меня до смерти?
Львица-Самира с трудом поднялась на лапы. На боку у неё зияла ужасная рана. Морда выглядела так, будто она сыграла в «паровозик» с грузовиком.
– Магнус, что ты делаешь?
– Лето.
Порезы на моей груди зажили. Слабость отступила. Мой отец – бог тепла и света. Волки – создания тьмы. Сила Фрейра сдерживала Фенрира точно так же, как она заставляла отступить невыносимый холод или жар.
Джек взлетел над землёй и радостно загудел:
– Лето. Да, я помню лето.
Я вытравил столько Андскоти, сколько было нужно, чтобы меч летел как воздушный змей. И повернулся к Волку:
– Один старый гном как-то сказал мне, что самые лучшие изделия получаются из того, чего не может быть. Эти путы сделаны из парадоксов. И вот тебе ещё один парадокс, на закуску: Меч Лета, оружие, созданное не для того, чтобы быть оружием; клинок, который служит лучше всего, если выпустить его из рук.
И я отпустил Джека в полёт, предоставив ему сделать всё остальное.
Он мог бы разрубить остатки волчьих пут. Он мог бы полететь прямо в руки Сурту. Но он этого не сделал. Он промчался под брюхом Волка и, прежде чем Фенрир успел увернуться, опутал ему лапы Андскоти, связал его и опрокинул на бок.
От воя Фенрира содрогнулся весь остров.
– Нет! Я не буду…
Меч закинул петлю ему на морду и, изящным пируэтом завязав Андскоти, вернулся ко мне. Он весь так и лучился гордостью:
– Как я справился, команданте?
– Джек, – сказал я, – ты воистину великолепный меч.
– Это я и сам знаю, – ответил он. – Но как тебе моё умение вязать узлы? Между прочим, это безупречный портовый узел, а у меня даже рук нет!
К нам подковыляла львица:
– Ты справился. Ты… ох!
Очертания львицы расплылись, и миг спустя передо мной лежала Сэм, какой я её всегда знал, только жестоко избитая и с распоротым боком. Я успел подхватить её, когда она падала, и оттащил подальше от Волка. Даже накрепко связанный, он продолжал биться на земле, из пасти его шла пена. Я не хотел находиться к нему слишком близко.
Подошли Хэртстоун с опирающимся на его плечо Блитценом, и мы вчетвером повалились на ковёр вереска.
– Все живы, – сказал я. – Я и не надеялся…
Миг нашего торжества длился… ровно миг.
А потом на нас с новой силой обрушились звуки битвы, словно кто-то отдёрнул невидимый занавес. Чары Хэртстоуна отчасти защитили нас от Волка, но одновременно они как бы отрезали нас от битвы с огненными великанами. А дела у моих друзей шли неважно.
– Все к валькирии! – скомандовал Ти Джей. – Скорее! – И бросился к ней по гребню, ударив штыком одного из огненных великанов.
Пока мы сражались с Волком, Гунилла удерживала Сурта. Но теперь она лежала на земле, выронив сверкающее копьё, и Сурт занёс над ней свой кривой меч.
Мэллори, хромая, бросилась на помощь, но она была слишком далеко и безоружна. Икс пытался выбраться из-под горы великанских трупов. Хафборн Гундерсон, весь в крови, сидел, прислонившись спиной к скале, и не шевелился.
Все это я успел увидеть и осознать за долю секунды. И ещё столько же мне понадобилось, чтобы понять, что мы с Хэртом, Самирой и Блитценом не успеем вовремя.
И всё равно я схватил меч и встал. Пока я бежал к Гунилле, наши глаза встретились. В её взгляде смешались покорность судьбе и гнев: «Смотри, чтобы это было не зря!»
И повелитель огненных великанов обрушил на неё свой меч.

Глава 66. Жертвы

НЕ ЗНАЮ, почему это оказалось для меня таким ударом.
Мне ведь Гунилла даже не нравилась.
Но когда я увидел, как Сурт стоит над её безжизненным телом и в глазах его тлеет торжество, мне захотелось упасть на ближайшую груду костей и лежать так до самого Рагнарёка.
Гунилла мертва. Две её валькирии мертвы. Я даже не знаю, как их звали, но они пожертвовали собой, чтобы выиграть для меня время. Хафборн умирает или уже мёртв. Остальные эйнхерии тоже едва живы. Сэм, Хэрт и Блитц слишком слабы, чтобы сражаться.
А Сурт по-прежнему на ногах и в полной силе, с пылающим мечом наготове. И трое его огненных великанов тоже живы и при оружии.
После всего, через что нам пришлось пройти, владыка огня всё равно может убить меня, забрать мой меч и освободить Волка.
И, судя по его улыбке, именно этим Сурт и собирался заняться.
– Я впечатлен, – сказал он. – Волк говорил мне, что у тебя есть потенциал. Но думаю, даже он не подозревал, что ты способен на такое.
Волк забился в новых волшебных путах.
В нескольких шагах от владыки огня замер, присев на корточки, Ти Джей, выставив винтовку со штыком и поглядывая на меня в ожидании сигнала. Я понимал, что он готов в последний раз броситься на Сурта, отвлечь великанов, если мне это будет нужно. Но я не мог допустить, чтобы ещё кто-то погиб.
– Уходи, – сказал я Сурту. – Возвращайся в Муспелльхейм.
Огненный владыка захохотал, запрокинув голову к небу:
– Какая отвага на пороге смерти! Нет, это вряд ли. Магнус Чейз. Думаю, сейчас ты сгоришь.
И он резко выбросил руку вперёд. Струя огня устремилась ко мне.
Я не дрогнул.
Я представил, что я снова с мамой на Синих холмах в первый день весны. Солнце согревает мою кожу, постепенно вытапливая холод, накопившийся в организме за три зимних месяца.
Мама поворачивается ко мне, её улыбка лучится радостью: «Вот где я, Магнус. В этом мгновении. С тобой».
Безмятежный покой воцарился в моей душе и стал мне опорой. Мама рассказывала мне, как были построены городские дома в Бэк-Бее, такие, как дом наших предков. Раньше там была городская свалка, и чтобы дома не рушились, время от времени строителям приходилось подводить под них новые сваи. Вот и я почувствовал себя так, словно укрепил свои сваи. Я стал непоколебимым.
Пламя Сурта, прокатившись по мне, растеряло всю свою мощь и превратилось в призрачные оранжевые сполохи не опаснее бабочек.
У моих ног зацвёл вереск. Он разрастался, впитывая кровь, покрывая белыми цветами чёрные проплешины, выжженные воинством Сурта, и тела поверженных великанов.
– Битва окончена, – сказал я. – Я провозглашаю эту землю священной землёй Фрейра.
И едва я произнёс это, во все стороны от меня словно прокатилась ударная волна. Великаны выронили мечи, кинжалы и топоры. Винтовка Ти Джея вырвалась у него из рук. Даже оружие, лежащее на земле, взлетело и умчалось в ночь, изгнанное с этой земли.
Я единственный остался с мечом в руках.
Лишившись своей кривой сабли, Сурт отчасти растерял самоуверенность.
– Ребяческие фокусы, – прорычал он. – Тебе не одолеть меня, Магнус Чейз. Этот меч будет моим!
– Не сегодня, – ответил я. И метнул меч.
Вращаясь, клинок пролетел у огненного владыки над головой. Сурт попытался схватить его, но промахнулся.
– Что это было? – расхохотался великан. – Это ты так пытался убить меня?
– Нет, – сказал я. – Это я открыл тебе дверь на выход.
За спиной Сурта Джек рассёк воздух, разорвав ткань между мирами. Над гребнем возник огненный зигзаг, и Сурта с его великанами засосало в этот разрыв, словно пассажиров самолёта – в разбитый иллюминатор. Они с воплями исчезли в огненной бреши, и она закрылась за ними.
– Пока! – крикнул Джек. – До новых встреч!
На острове воцарилась тишина, которую нарушало лишь рычание разъярённого Волка.
На слабеющих ногах я пересёк кратер и опустился на колени рядом с Гуниллой. С первого взгляда было ясно, что капитан валькирий мертва. Её голубые глаза смотрели во мрак. На перевязи не осталось ни одного молотка. Сверкающее копьё лежало, сломанное, поперёк её груди.
В глазах у меня защипало.
Пять сотен лет она провела в Вальгалле, забирая души умерших, готовясь к последней битве. Я вспомнил, как она упрекала меня: «Даже взирая на Асгард, ты не испытываешь должного почтения».
На её лице навеки застыло изумление и трепет. Я надеялся, что ей предстал Асгард – таким, каким она мечтала его увидеть: повсюду расхаживают асы, а в особняке её отца светятся все окна.
– Магнус, – окликнул Ти Джей. – Надо идти.
Они с Мэллори с трудом волокли Хафборна Гундерсона. Икс сумел-таки выбраться из-под мёртвых огненных великанов и подхватил на руки тела двух валькирий. Блитцен и Хэртстоун, плечом к плечу, спотыкаясь, шли ко мне, Самира старалась не отставать.
Я поднял тело Гуниллы. Оно оказалось вовсе не лёгким, а моя сила уже убывала.
– Надо спешить, – Ти Джей, явно старался не давить на меня, но я услышал тревогу в его голосе.
Земля у меня под ногами зашевелилась, и я понял, что не только ослепил Волка сиянием лета. Солнечный свет подействовал на сам остров. Лингви ведь должен был исчезнуть с рассветом. А я своей магией приблизил рассвет, и теперь суша под нами таяла в вязком тумане.
– Остались считаные секунды, – выдохнула Самира. – Скорее.
Я не ощущал в себе никаких сил, чтобы куда-то торопиться, но каким-то образом сумел с Гуниллой на руках последовать за Ти Джеем к берегу.

Глава 67. Ещё разок, по дружбе

– У НАС ЕСТЬ КОРАБЛЬ ФРЕЙРА! – крикнул Ти Джей.
Я понятия не имел, что это за корабль такой, но слишком устал и плохо соображал, чтобы задавать вопросы. Я чувствовал себя так, будто мороз и жара, которые я легко переносил всю жизнь, теперь решили отыграться за старое. Лоб горел как в лихорадке, глазные яблоки, казалось, вот-вот вытекут от жара, зато в животе образовался ледяной ком.
Я тяжело брёл вперёд. Земля с каждым шагом становилась всё мягче. На берегу я уже проваливался в неё, как в болото. Волны бились о камни. Руки отваливались под весом Гуниллы.
У меня стали заплетаться ноги, и Самира схватила меня за локоть:
– Ещё немного, Магнус. Не отключайся.
Мы вышли на берег. Ти Джей достал тряпочку вроде носового платка и бросил её в прибой. Тряпочка сама собой развернулась на воде, а через десять секунд перед нами уже стоял викингский драккар в натуральную величину, с двумя огромными вёслами, деревянной головой вепря на носу и зелёным парусом, на котором красовался логотип отеля «Вальгалла». На носу корабля виднелась надпись белыми буквами:

ТРАНСФЕР 
для постояльцев отеля «Вальгалла»

– Забирайтесь! – сказал Ти Джей.
Он первым запрыгнул на палубу и забрал у меня тело Гуниллы. Ноги тонули в мокром песке, но я всё-таки сумел перевалиться через борт. Сэм убедилась, что все благополучно поднялись на корабль, и только тогда к нам присоединилась.
По острову прокатился низкий гул, словно кто-то выкрутил на максимум громкость басового усилителя. Остров Вереска канул в чёрные волны. Парус корабля сам собой развернулся, весла принялись грести, и драккар поплыл на запад.
Обессиленные, Блитцен и Хэртстоун рухнули на носу. Они принялись было препираться, кто из них рисковал собой глупее, но оба так устали, что дискуссия быстро скатилась до вымученного состязания в пинках и тычках, словно у второклассников.
Сэм, опустившись на колени возле Гуниллы, скрестила ей руки на груди и закрыла её голубые глаза.
– А две другие? – спросил я.
Икс понурился. Он уложил валькирий на корме, но было видно, что им уже не поможешь. Он тоже скрестил им руки.
– Храбрые воительницы, – проговорил он и нежно коснулся губами лба одной и другой.
– Я не знал их, – сказал я.
– Маргарет и Ирен. – Голос Самиры дрогнул. – Они… они никогда особенно меня не любили, но… они были хорошими валькириями.
– Магнус! – окликнул меня Ти Джей с середины палубы. – Ты нам нужен.
Они с Мэллори стояли на коленях возле Хафборна Гундерсона. Берсеркская сила всё-таки покинула викинга. Его грудь представляла собой кошмарную мозаику из ран и ожогов. Левая рука была изогнута под неестественным углом. В слипшихся от крови волосах и бороде застряли веточки вереска.
– Хорошая… битва, – просипел он.
– Не разговаривай, ты, идиот здоровенный! – всхлипнула Мэллори. – Да как ты посмел допустить, чтобы тебя так отделали!
Он вяло ухмыльнулся:
– Прости… мамочка.
– Ты только держись, – умолял Ти Джей. – Вот отвезём тебя в Вальгаллу, а там… Там, если что, воскреснешь.
Я положил руку Гундерсону на плечо – и тут же ощутил такое, что чуть не отдёрнул её. Он очень пострадал. Исцелять его было всё равно что шарить в миске с битым стеклом.
– Не успеем, – сказал я. – Мы его теряем.
Мэллори Кин разрыдалась:
– Не вариант. Нет. Как же я тебя ненавижу, Хафборн Гундерсон!
Он закашлялся, на губах его выступила кровь:
– Я тоже ненавижу тебя, Мэллори Кин.
– Подержите его, – сказал я. – Я сделаю что смогу.
– Подумай сначала, малыш, – вмешался Блитцен. – У тебя и так сил почти не осталось.
– Я должен.
И я мысленно погрузился в тело Хафборна, ощутил все его сломанные кости, внутренние кровотечения, ушибы органов. Меня окатило ужасом. Повреждений было слишком много, и смерть была слишком близка. Один я не справлюсь.
– Джек! – позвал я.
Меч подлетел и повис рядом:
– Да, команданте?
– Хафборн умирает. Мне нужна твоя сила, чтобы исцелить его. Можешь одолжить мне её?
Меч нервно загудел:
– Могу, команданте. Но есть проблема: едва ты снова возьмёшь меня в руки…
– Знаю. Я заплачу за все усилия, которые мы приложили.
– Я ведь не только Волка связал, – сказал Джек. – Я ещё и помогал призвать золотой свет, кстати, очень здорово получилось, с позволения сказать. А потом ещё и Мир Фрейра.
– Мир… – Я понял, что он имеет в виду: ту волну, что прокатилась от меня, вырвав оружие у всех вокруг. Но сейчас было не до этого. – Отлично. Да. А теперь – за дело.
Я взял меч в руки. В глазах у меня потемнело. Хорошо, что я уже сидел, а то бы упал. Борясь с тошнотой и головокружением, я положил меч плашмя на грудь Хафборну.
Тепло заструилось сквозь меня. Свет упал Хафборну на бороду, превратив её в красное золото. Я направил остатки своей силы в его жилы, восстанавливая разрушенное, сращивая рассечённое…
Следующее, что я помню – это как я лежу на палубе и смотрю на наполненный ветром парус, а друзья трясут меня и окликают по имени.
А потом я очутился на залитом солнцем лугу у озера. Над моей головой было синее небо, тёплый ветер ерошил мне волосы.
Мужской голос за спиной произнёс:
– Добро пожаловать.

Глава 68. Не будь коварщиком, бро

ОН БЫЛ ПРЯМО КАК ВИКИНГ из Голливуда и больше походил на киношного Тора, чем сам Тор.
Светлые волосы падали ему на плечи. Его загорелое лицо, синие глаза и жёсткая бородка отлично смотрелись бы на красной ковровой дорожке или на пляжах Малибу. Он сидел, откинувшись на спинку трона из живых ветвей дерева, застеленного оленьей шкурой. На коленях у него лежало нечто вроде скипетра – олений рог, с краю обмотанный кожей, чтобы удобно было держать. Когда он улыбнулся, я узнал собственную застенчивую ухмылку и несимметричный подбородок. У него даже волосы над правым ухом топорщились точно так же, как у меня.
Я понял, почему мама полюбила его. Дело было не в том, что он хорош собой, и даже не в том, что ей нравились мужчины в потёртых джинсах, фланелевых рубашках и походных ботинках. Просто он излучал тепло и спокойствие. Каждый раз, когда я исцелял кого-нибудь, каждый раз, когда призывал силу Фрейра – я заимствовал ауру этого парня.
– Папа, – сказал я.
– Магнус. – Фрейр встал. Он моргал и явно не знал, куда девать руки. – Я так рад наконец-то тебя увидеть. Я… я бы обнял тебя, но подозреваю, тебе это не понравится. Тебе нужно больше времени…
Я бросился вперёд и крепко-крепко его обнял.
Это было совсем на меня не похоже. Вообще-то я не любитель обниматься, особенно с незнакомцами.
Но он не был незнакомцем. Я знал его так же хорошо, как маму. Я наконец по-настоящему понял, почему мама так упорно таскала меня в походы. Каждый раз, когда мы оказывались в лесу летним днём, каждый раз, когда солнце выглядывало из-за туч, Фрейр был с нами.
Может, у меня и были причины обижаться на него, но я не обижался. После того как я потерял маму, у меня не осталось сил на брюзжание. Годы, проведённые без дома, научили меня, что нет смысла ныть по поводу того, чего тебе не досталось, чего ты заслуживаешь, что честно, а что нет. Поэтому в ту минуту я был просто счастлив.
Он осторожно положил руку мне на затылок. От него пахло костром, сосновой хвоей и сморами. Неужели в Ванахейме их делают?!
Тут до меня дошло, почему я здесь очутился. Должно быть, я умер. Или, в лучшем случае, опять умираю.
Я отстранился от отца, чтобы спросить:
– Мои друзья…
– В безопасности, – заверил меня Фрейр. – Ты чуть не умер, когда исцелял берсерка, но он будет жить. И ты тоже. Ты отлично справился, Магнус.
От его похвалы мне стало неловко.
– Три валькирии погибли. И все мои друзья были на волосок от смерти. А я только связал Волка и отправил Сурта обратно в Муспельхейм, да и то всю работу сделал за меня Джек. И на самом деле это ничего не изменило.
Фрейр рассмеялся:
– Магнус, ты изменил всё! Ты держишь меч в своих руках, и от тебя зависит, как сложится судьба Девяти миров. Что же до гибели валькирий – они пожертвовали собой по доброй воле. Не принижай их подвиг, виня во всём себя. Ты не можешь предотвратить все смерти, как я не могу помешать наступлению осени… или избежать собственной участи, когда начнётся Рагнарёк.
– Твоей участи… – Я схватился за кулон, который уже снова висел у меня на шее. – Твой меч у меня. Ты можешь…
Фрейр покачал головой:
– Нет, сын. Как и говорила твоя тётя Фрейя, я уже никогда не смогу владеть Мечом Лета. Хочешь убедиться – спроси его самого.
Я потянул за кулон. Джек снова стал собой и немедленно разразился таким потоком ругательств, что я не решусь повторить.
– И вот ещё что! – вопил он. – Отдать меня ради того, чтобы жениться на великанше! Что это было вообще, чувак?! Сначала мечи, а потом уж «горько» кричи – понимаешь, о чём я?
Фрей печально улыбнулся:
– Здравствуй, старый друг.
– А, так мы снова друзья?! – возмутился Джек. – Не-а. Ничего подобного. Между нами всё кончено. – Он помолчал. – Хотя твой сын ничего. Он мне нравится. Главное, чтобы и он не попытался выменять меня на руку какой-нибудь великанши.
– Этого я точно не планирую, – пообещал я.
– Вот и отлично. Но что касается твоего противного папашки, этого изменного коварщика…
Я пожелал, чтобы меч снова превратился в кулон:
– Коварщика?
Фрейр пожал плечами:
– Я сделал свой выбор очень давно. Отказался от меча ради любви.
– Но когда настанет Рагнарёк, ты умрёшь, потому что у тебя больше нет меча.
Он поднял олений рог:
– Я буду сражаться этим.
– Рогом?
– Знать свою судьбу – одно. Смириться с ней – другое. Я исполню свой долг. Этим рогом я сражу множество врагов, в том числе Бели, одного из их военачальников. Но ты прав. Даже если я убью их всех – я не смогу одолеть Сурта. В конце концов, я умру.
– Как ты можешь так спокойно говорить об этом?!
– Магнус… Даже боги не вечны. Я не трачу силы на то, чтобы препятствовать смене времён года, а стараюсь, чтобы месяцы, отведённые мне, были как можно более плодородными и изобильными, полными радости. – Он коснулся моего лица. – Но ты уже и сам это понял. Ни один потомок Одина, или Тора, или даже благородного Тюра не смог бы устоять перед посулами Хели, перед сладкими речами Локи. Только сын Фрейра, владеющий Мечом Лета, мог принять свершившееся, как принял ты.
– Принять то… что мама…
– Да. – Фрейр взял что-то со своего трона и вложил мне в руки. Это оказался запечатанный керамический горшочек размером с сердце. – Ты знаешь, чего бы она хотела?
Я не мог говорить. Просто кивнул, надеясь, что Фрейр по моему лицу поймёт, как я ему благодарен.
– Ты, мой сын, дашь надежду Девяти мирам. Знаешь, что такое «индейское лето»? Вот и ты будешь для нас таким временем – последним глотком тепла, света и роста перед долгой зимой, которую принесёт Рагнарёк.
– Только… – Я прокашлялся. – Только не надо на меня давить.
Фрейр сверкнул белозубой улыбкой:
– Конечно. Ещё столько всего нужно сделать. Асы и ваны разбросаны по Вселенной. Локи набирает силу. Даже связанный, он стравливает нас друг с другом, отвлекает от главного. Я виноват, потому что тоже позволил отвлечь себя. Слишком долго я не был в мире людей. Только твоя мать сумела… – Он умолк и посмотрел на горшочек в моих руках. – Я столько говорил о том, что нужно отпустить прошлое, а сам… – Он сочувственно улыбнулся мне. – Она была по-настоящему живой. Она бы тобой гордилась.
– Папа… – Я не знал, что ещё сказать. Может, попробовать снова произнести это слово? Раньше оно мне не особенно требовалось. – Не знаю, справлюсь ли я.
Он достал из кармана фланелевой рубашки помятый клочок бумаги – листовку «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК», какие раздавали Аннабет с её отцом в день моей гибели, – и протянул мне:
– Ты будешь не один. А пока отдыхай, сын. Обещаю: на этот раз тебе не придётся ждать нашей новой встречи шестнадцать лет. А ты пока позвони своей двоюродной сестре. Вам надо поговорить. Помимо всего прочего, тебе пригодится её помощь.
Мне послышалось в этом недоброе предзнаменование, но ответить я ничего не успел. Не успел я моргнуть, как Фрейр исчез. Я сидел на палубе драккара, сжимая в руках листовку и горшочек. Рядом со мной сидел Хафборн Гундерсон и прихлёбывал из кружки хмельной мёд.
– Слушай. – Он ухмыльнулся окровавленными губами. На месте большинства его ран красовались шрамы. – Я обязан тебе жизнью. Хочешь, обедом угощу?
Я заморгал и огляделся по сторонам. Корабль стоял на одной из рек, текущих через фойе Вальгаллы, и был пришвартован к причалу. Как мы туда попали, я представления не имел. Остальные мои друзья стояли на причале и разговаривали с менеджером отеля, Хельги. Все мрачно разглядывали выгруженные на причал тела трёх валькирий.
– Что происходит? – спросил я.
Хафборн допил свой мёд:
– Нам велено явиться в Трапезную Павших на суд танов и эйнхериев. Надеюсь, они хоть дадут нам пожрать, прежде чем снова убьют. Умираю от голода.

Глава 69. Так вот кого учуял Фенрир в главе 63!

ДОЛЖНО БЫТЬ, мы добирались до Вальгаллы целый день, потому что в Трапезной Павших Героев народ уже вовсю ужинал. Летали валькирии с кувшинами мёда, эйнхерии кидались друг в друга хлебом и жареной сэхримнирятиной. Тут и там отплясывали группки музыкантов.
Пока наша процессия торжественно шла к столу танов, шум весёлой пирушки постепенно стихал. Почётный караул валькирий нёс на носилках укрытые белыми полотнищами тела Гуниллы, Ирен и Маргарет. Я до последнего надеялся, что когда мы прибудем в Вальгаллу, павшие валькирии воскреснут. Разве валькирии не могут стать эйнхериями? Но они не воскресли. Мэллори, Икс, Ти Джей и Хафборн шли следом за носилками. Мы с Самирой, Блитценом и Хэртом тащились в хвосте.
Воины сверлили нас гневными взглядами. Взгляды валькирий были и того хуже. Удивительно, как нас не убили ещё по пути к столу танов. Наверное, хотели полюбоваться на наше унижение. Они не знали, что мы сделали. Для них мы были просто сбежавшие негодяи, которых вернули и привели на суд и с которыми доставили тела трёх валькирий. Нас не заковали в кандалы, но я всё равно волочил ноги, будто мои лодыжки были связаны Андскоти. Горшочек я прижимал к груди. Что бы ни случилось, я его не потеряю.
Мы остановились перед столом танов. Хельги, Лейф и всякие разные Эрики хмуро уставились на нас. Даже швейцар Хундинг, с которым мы так сдружились, смотрел на меня потрясённо и с разочарованием, будто я спёр у него шоколадку.
Помолчав, Хельги проронил:
– Объяснитесь.
Я не видел причин что-либо скрывать. Я говорил негромко, но мои слова эхом разносились по залу. Когда я дошёл до битвы с Волком, у меня пропал голос, и Самира продолжила дальше.
Когда она закончила, таны долго молчали. Насколько я мог судить, они уже не столько злились, сколько пребывали в нерешительности, но мне было не легче. Что бы там ни говорил отец, я не гордился тем, что сделал. Я остался в живых только потому, что три валькирии пожертвовали собой, сдерживая великанов, чтобы мы могли связать Волка. Ни одно наказание, назначенное танами, не будет хуже угрызений моей собственной совести.
Наконец, Хельги встал:
– Такого серьёзного дела нам не приходилось рассматривать уже много лет. Если вы говорите правду, вы совершили настоящий подвиг. Вы не дали вырваться на свободу Фенриру Волку. Вы заставили Сурта вернуться в Муспелльхейм. Но вы действовали бесчестно, не спросив дозволения танов и… в сомнительной компании. – Он презрительно покосился на Хэрта, Блитцена и Сэм. – Верность, Магнус Чейз. Верность Вальгалле прежде всего. Танам необходимо удалиться, чтобы обсудить вопрос и принять решение, если только Один не пожелает дать ответ. – И он посмотрел на пустой деревянный трон, который, разумеется, остался пустым. Вороны Одина, сидящие на спинке, не сводили с меня чёрных блестящих глаз.
– Хорошо. – Хельги вздохнул. – Мы…
И тут слева от меня раздался громовой голос:
– Один желает дать ответ.
По пиршественной зале прокатился ропот. Икс поднял серое как камень лицо и уставился на танов.
– Икс, – прошептал Ти Джей. – Нашёл время для шуточек!
– Один желает дать ответ, – упрямо повторил полутролль.
Он вдруг изменился. Обличье тролля соскользнуло на пол, будто камуфляжная ткань. На месте Икса теперь стоял человек, похожий на отставного сержанта. Его могучую грудь и мускулистые руки обтягивала форменная футболка-поло отеля «Вальгалла». Седые волосы коротко подстрижены, борода подчёркивала резкие черты обветренного лица. Левый глаз скрывала чёрная повязка, а правый был синим, как вены на руках. На поясе у него висел меч – такой внушительный, что Джек, оставаясь в виде кулона у меня на шее, почтительно затрепетал.
На бейдже у него значилось «ОДИН. ВСЕОТЕЦ, ВЛАДЕЛЕЦ И ОСНОВАТЕЛЬ».
– Один! – Самира опустилась на одно колено.
Бог улыбнулся, взглянув на неё с высоты своего роста. А потом, кажется, заговорщицки подмигнул мне, хотя наверняка сказать было трудно: у него ж только один глаз.
Имя разнеслось по залу, передаваясь из уст в уста. Эйнхерии вскочили на ноги. Таны встали и низко поклонились.
Один, ранее известный как полутролль Икс, широким шагом обошёл стол и уселся на свой трон. Вороны немедленно перепорхнули ему на плечи и дружески ущипнули за уши.
– Так-так! – громогласно заявил Один. – И что же богу нужно сделать, чтобы ему тут налили чарку мёда?

Глава 70. Нам приходится вытерпеть PowerPoint судьбы

ОДИН ПОЛУЧИЛ СВОЙ МЁД, произнёс несколько тостов, встал и начал расхаживать перед троном, рассказывая, где он был в последние десятилетия и чем занимался. Я настолько обалдел, что большую часть его выступления пропустил мимо ушей. Думаю, многие эйнхерии разделяли мои чувства.
Все только начали приходить в себя, когда по приказу Одина включились экраны Валькир-ТВ. Эйнхерии заморгали и заёрзали, словно отходя от массового гипноза.
– Я всегда стремился к знанию! – провозгласил Один. – Девять дней и ночей провисел я на древе, страдая от боли, чтобы открыть тайну рун. Я выстоял долгую очередь среди метелей и бурь, чтобы познать чары смартфона.
– Что? – тихо брякнул я.
Блитцен закашлялся:
– Забудь.
– А недавно, – продолжал Один, – я прошёл через тренинг по мотивационным речам в отеле города Пеория, чтобы овладеть… этим!
В его руке откуда-то взялся пульт дистанционного управления, и на всех экранах возник заглавный слайд презентации в PowerPoint. На слайде по кругу шла надпись «ПЛАН ОДИНА: КЛЮЧ К УСПЕХУ В ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ».
– Что происходит? – шёпотом спросил я Самиру.
– Один всегда пробует что-то новое, – тихо ответила она. – Ищет новые источники знаний. Он очень мудр, но…
Хэртстоун украдкой показал: «Вот почему я работаю на Мимира».
– Как видите, – Один расхаживал по залу так, что вороны били крыльями, чтобы не свалиться у него с плеч, – всё, что совершили эти герои, они совершили с моего позволения и вооружённые моими знаниями. Я был с ними постоянно, если не во плоти, то в духе.
На экранах появился новый слайд, на сей раз с какими-то тезисами, которые Один принялся нам раскрывать. Я их толком не прочитал, потому что глаза не особо слушались, но говорил он о том, почему скрывался в Вальгалле под видом полутролля по имени Икс.
– Я хотел посмотреть, насколько охотно вы примете в свои ряды такого воина и как будете исполнять свой долг, полагая, что я ничего не узнаю. Вам всем необходимо работать над развитием собственных талантов и самосовершенствоваться.
Он объяснил, почему выбрал Самиру аль Аббас в валькирии:
– Если дочь Локи ведёт себя столь отважно – почему остальным это не под силу? Самира продемонстрировала семь качеств героя, которые я подробно описал в своей книге «Семь качеств героя». Печатное издание вскоре появится в сувенирной лавке отеля «Вальгалла».
Он растолковал, что на самом деле означало пророчество норн.
– «Выбор неверен, смерть неверна», – процитировал он. – Неверный выбор сделал Локи, когда решил, что этого юношу будет легко сбить с пути. Однако вместо этого Магнус Чейз повёл себя как настоящий герой!
Несмотря на эту похвалу, я подумал, что Один мне больше нравился в виде молчаливого полутролля, чем в качестве ведущего мотивационного семинара. Остальные в зале, похоже, не знали, что и думать, хотя некоторые таны прилежно конспектировали речь.
– Это позволяет мне перейти к заключительной части презентации – «Признание достижений». – Один щёлкнул пультом – и на экранах появился портрет Блитцена.
Фото явно было сделано во время состязания в мастерстве с Младшим. По лицу Блитцена ручьями стекал пот, а само лицо было перекошено от боли, словно кто-то уронил ему на ногу кузнечный молот.
– Блитцен, сын Фрейи! – провозгласил Один. – Благородный гном, сумевший выиграть путы Андскоти, чтобы связать Фенрира Волка. Он последовал велениям своего сердца, обуздал страх и верно служил моему старому другу Мимиру. В награду за проявленную отвагу, Блитцен, ты освобождаешься от обязанностей перед Мимиром и получаешь средства, необходимые для открытия собственного магазина одежды, о котором ты давно мечтал. Потому что, признаться… – Один взмахнул рукой – и поверх форменной футболки отеля на нём возник кольчужный жилет, – после состязания я подобрал первый образец твоей работы и готов утверждать, что этот предмет одежды украсит любого, кто стремится не отставать от моды.
По рядам эйнхериев прокатилось одобрительное бормотание, раздалось несколько восторженных ахов и охов.
Блитцен низко поклонился:
– Благодарю, владыка Один. Нельзя ли… Позволено ли мне будет… Могу ли я ссылаться на ваше мнение для продвижения моего бренда?
Один благожелательно улыбнулся:
– Ну конечно! А теперь – следующий герой. Эльф по имени Хэртстоун!
На экранах появилась фотография Хэртстоуна, сделанная, когда он валялся без сил на окне в замке Гейррёда. На лице эльфа застыла глупая усмешка, руки замерли в жесте «стиральная машина».
– Этот благородный эльф рискнул всем, чтобы заново открыть магию рун. Он стал первым истинным чародеем среди смертных за много веков. Без его помощи наши герои не смогли бы преодолеть многие из встретившихся им трудностей и успешно выполнить свой квест. – Один лучезарно улыбнулся Хэртстоуну. – Друг мой, ты тоже освобождаешься от службы Мимиру. Я сам отведу тебя в Асгард и передам тебе познания о рунах в ходе девяностоминутного персонального обучающего курса, а также вручу тебе DVD и мою книгу «Изучаем руны со Всеотцом» с автографом!
Ему вежливо похлопали.
Хэртстоун, похоже, был совершенно ошарашен, но сумел-таки изобразить «спасибо».
Изображение на экранах снова сменилось. Теперь на нём появилась Самира у прилавка «Фалафельной Фадлана», вся красная от смущения. По другую сторону прилавка, наклонившись к ней, ухмылялся Амир.
– О-о-о-о-о-о! – зашумели эйнхерии. Немало было и таких, кто заржал.
– Убей меня немедленно, – шепнула Самира. – Очень прошу.
– Самира аль Аббас! – воззвал Один. – Я лично произвёл тебя в валькирии, оценив твою отвагу, стойкость и великолепные задатки! Многие здесь отнеслись к тебе с недоверием, но ты не отступила. Ты следовала моим приказам. Ты исполняла свой долг, даже когда тебя осудили и изгнали. Тебе я предоставлю выбор. – Он помолчал, выразительно глядя на тела валькирий перед столом танов. Дождавшись, пока в зале воцарится почтительная тишина, Один продолжил: – Гунилла, Маргарет, Ирен – все они знали, что служба валькирии опасна. Все они отдали свою жизнь ради сегодняшней победы. В конце концов они поняли, чего ты стоишь на самом деле, и стали сражаться на твоей стороне. Думаю, они бы согласились с моим решением вернуть тебя в ряды валькирий.
У Самиры подогнулись колени, и ей пришлось опереться на плечо Мэллори Кин, чтобы не упасть.
– И я предлагаю тебе выбрать, кем стать в этом качестве, – говорил Один. – Мне нужен новый капитан валькирий. Я не знаю никого, кто подошёл бы для этого лучше, чем ты. Эта работа позволила бы тебе проводить больше времени в мире смертных, возможно, ты смогла бы даже отдохнуть после изнурительного и страшного квеста. Или, – добавил он, сверкнув синим глазом, – я могу дать тебе куда более опасную работу. Ты будешь подчиняться лично мне и выполнять мои особые поручения, когда в том возникнет нужда. Поручения эти будут связаны с огромным риском, но и вознаграждение будет велико.
Сэм поклонилась:
– Всеотец, это великая честь для меня. Я никогда не смогла бы заменить Гуниллу. Всё, о чём я прошу, – это предоставить мне возможность доказать свою верность Вальгалле столько раз, сколько потребуется, чтобы ни у кого не осталось во мне сомнений. Я выбираю более опасную работу. Приказывайте, и я вас не подведу.
– Очень хорошо, – сказал Один. – Ты вновь сделала мудрый выбор, Самира. О твоих обязанностях мы поговорим позже. А теперь… Магнус Чейз!
И на экране появился я – на полпути с моста Лонгфелло в реку, с распахнутым в вопле ртом.
– Сын Фрейра, ты вернул из забвения Меч Лета. Ты не позволил ему попасть в руки Сурту. Ты проявил себя… ну, может, и не как великий воин…
– Вот спасибо, – тихонько пробормотал я.
– …но как выдающийся эйнхерий. Думаю, я выражу общее мнение всех присутствующих за этим столом танов, сказав, что ты тоже заслуживаешь награды. – Один бросил взгляд направо и налево.
Таны заёрзали и поспешно согласились:
– Да. Кхм. Безусловно.
– Это решение далось мне нелегко, – сказал Один, – но если тебе по-прежнему кажется, что Вальгалла не самое подходящее для тебя место, я могу отправить тебя в Фолькванг, ко двору твоей тётки. Возможно, тебе, как сыну вана, тот мир придётся больше по душе. Или же, – его синий глаз, казалось, пронзил меня взглядом насквозь, – я могу позволить тебе вернуться в мир смертных и освободить тебя от обязанностей эйнхерия.
По залу прокатился ропот, в воздухе сгустилось напряжение. По лицам собравшихся я догадался, что такое предлагают не часто. Один здорово рисковал. Если он отпустит на землю одного эйнхерия, то тем самым создаст прецедент. Что будет, если и остальные захотят вернуться?
Я посмотрел на Сэм, Блитцена и Хэртстоуна. На своих товарищей по этажу – Ти Джея, Хафборна и Мэллори. Впервые за долгие годы я не чувствовал себя бездомным.
Я поклонился Одину:
– Спасибо, Всеотец. Но мой дом там, где мои друзья. Я эйнхерий. Я один из ваших воинов. Другой награды мне не нужно.
Вся трапезная разразилась криками «ура» и другими одобрительными воплями. Эйнхерии застучали кубками по столам, мечами о щиты. Друзья окружили меня, хлопая по спине и плечам.
Мэллори поцеловала меня в щёку и сказала:
– Ты законченный идиот! – А потом шепнула на ухо: – Спасибо!
Хафборн взъерошил мне волосы:
– Ничего, мы ещё сделаем из тебя воина, сын Фрейра.
Один дождался, пока крики стихнут, и вскинул руку. Пульт в ней стал вытягиваться и превратился в сверкающее копьё.
– Пусть Гунгнир, священное копьё Всеотца, будет свидетелем: я дарую этим семерым героям позволение свободно странствовать по всем Девяти мирам, включая Вальгаллу. Куда бы они ни пошли, они делают это от моего имени, исполняя волю Асгарда. И пусть никто не чинит им препятствий, если не хочет лишиться жизни! – Он опустил копьё. – Сегодня мы будем пировать и чествовать этих героев. Завтра мы предадим огню и воде наших павших.

Глава 71. Мы сжигаем лодку-лебедя, наверняка нарушая закон

ТРАУРНАЯ ЦЕРЕМОНИЯ СОСТОЯЛАСЬ у пруда в Общественном саду. Эйнхерии где-то раздобыли лодку в виде лебедя, хотя эти лодки обычно убирают на зиму. Лодку слегка модифицировали, превратив в плавучий погребальный костёр для трёх валькирий. На груду дров положили завёрнутые в белые саваны тела, а сверху – оружие, броню и золотые украшения.
Пруд замёрз. Казалось бы, спустить на него лодку невозможно, но эйнхерии привели с собой дружественную великаншу по имени Хюррокин, ростом пятнадцать футов.
Несмотря на холод, Хюррокин была в шортах и футболке Бостонского гребного клуба, размера этак ХXXXXL. Перед началом церемонии она босыми ногами протопала по льду, очистив от него пруд и распугав уток, а потом вернулась на берег. Икры её покрылись блестящей ледяной коркой, но великанша почтительно ждала, пока эйнхерии подойдут и попрощаются со своими павшими валькириями. Многие клали в погребальный костёр оружие, монеты и другие памятные вещицы. Некоторые рассказывали о том, как Гунилла, Ирен или Маргарет принесли их в Вальгаллу.
Когда все простились с погибшими, Хельги зажёг костёр, и Хюррокин оттолкнула лодку от берега.
В Общественном саду кроме нас не было ни души. Возможно, людей отпугнула магия. А если кого-то всё-таки и занесло на прогулку – должно быть, гламур не позволил им увидеть толпу бессмертных воинов, взгляды которых были прикованы к пылающей лодке.
Я невольно покосился на укромное местечко под мостом, где ещё две недели назад ютился, лишённый дома и всех радостей жизни. Только теперь я готов был признать, в каком страхе жил всё это время.
Огонь взметнулся ревущим столбом, скрыв от взглядов тела валькирий, – и вдруг исчез, словно кто-то выключил газ. Остался только исходящий паром круг на воде.
Собравшиеся на похороны отвернулись от пруда и потянулись к отелю «Вальгалла» на Бикон-стрит.
Ти Джей дружески сжал мне плечо:
– Ты идёшь, Магнус?
– Идите, я скоро догоню.
Провожая взглядом своих товарищей по этажу, я с радостью увидел, как Хафборн Гундерсон обнял Мэллори Кин за талию, а она даже не попыталась отрубить ему за это руку.
Мы с Блитценом, Хэртом и Самирой постояли немного у пруда, глядя на завитки пара над водой.
Потом Хэртстоун сказал жестами: «Я иду в Асгард. Спасибо, Магнус».
Я заметил, что многие эйнхерии поглядывали на него с завистью. Ещё бы: уже много лет, если не столетий, никому из смертных не дозволялось посетить город богов. А теперь Один согласился учить эльфа.
– Это здорово, дружище, – сказал я. – Только не забудь вернуться и навестить нас, ладно? У тебя теперь есть семья.
Хэртстоун улыбнулся и показал: «Слышу тебя».
– О, конечно, он нас навестит, – сказал Блитцен. – Он обещал помочь мне переехать в мой новый магазин. Я не смогу перетащить туда все коробки без помощи волшебства.
Я был рад за Блитцена, хотя и больно было думать, что ещё один друг меня покидает.
– Уверен, твой магазин будет лучшим во всем Нидавеллире!
Блитцен фыркнул:
– Нидавеллир? Ха! Гномы не заслуживают моего дизайнерского гения. На червонцы, которые выдал мне Один, я могу позволить себе торговое помещение на Ньюбери-стрит, и не где-нибудь во дворе, а с витриной на улице. «Блеск от Блитцена» откроется весной, так что ты не отвертишься: придётся тебе как-нибудь заглянуть и выбрать себе один из них. – Блитцен распахнул пальто и продемонстрировал сверкающий и ужасно стильный бронежилет.
Я не смог удержаться – взял и обнял Блитцена.
– Ну довольно, малыш, довольно. – Он похлопал меня по спине. – Ещё пальто мне помнёшь.
Сэм усмехнулась:
– А можешь сделать для меня новый хиджаб? От старого одни клочья остались.
– Я сделаю его тебе по себестоимости и добавлю магических свойств! – пообещал Блитцен. – Кроме того, у меня есть какое-какие идеи насчёт цвета.
– Полностью тебе доверяю, – сказала Самира. – А сейчас мне пора домой. Меня ведь посадили под замок в моей комнате. И надо кучу заданий за пропущенные занятия переделать.
– А ещё тебе надо разобраться со своим парнем, – добавил я.
Она так вспыхнула, что я прямо умилился.
– Он не… Ну ладно, да, мне придётся с этим разобраться. В каком-то смысле. – Она ткнула меня пальцем в грудь. – Постарайся не слишком часто умирать до нашей следующей встречи.
– А когда мы встретимся?
– Скоро, – сказала Сэм. – Один не шутил насчёт опасных поручений. Но есть и хорошая новость. – Она прижала палец к губам. – Я могу набирать кого хочу в качестве своего личного воинства. Так что считайте, я вас предупредила.
Мне хотелось обнять её, сказать, как я благодарен за всё, что она сделала, но я понимал, что Самире будет неловко. Поэтому я просто улыбнулся:
– Обращайся, аль Аббас. Кстати, раз уж Один разрешил нам ходить по всем Девяти мирам – может, я всё-таки загляну к тебе в гости в Дорчестер.
– А вот это, – сказала она, – очень плохая идея. Бабушка и дедушка убьют меня. А Амир…
– Ладно-ладно, – поспешно сказал я. – Просто помни, что теперь у тебя есть друзья.
– Так и запишем. – Она дружески толкнула меня локтем под рёбра. – Ну а ты, Магнус, куда сейчас? Назад в Вальгаллу, пировать? Соседи по этажу будут петь тебе хвалы. Среди валькирий даже ходят слухи, что в ближайшие века ты можешь стать одним из танов.
Я улыбнулся, но мне пока не хотелось думать о «ближайших веках». Я посмотрел через сад на угол Бикон-стрит и Бриммер-стрит. У бара «Будем!» как раз остановилось такси. Карман моей куртки оттягивал запечатанный горшочек.
– Сначала надо кое-что сделать, – сказал я. – Я слово дал.
Я попрощался с друзьями и отправился на встречу с двоюродной сестрой.

Глава 72. Я проигрываю спор

– ЭТО КУДА ЛУЧШЕ, чем последние похороны, на которых я была, – сказала Аннабет. – Твои.
Мы стояли на гребне Синих холмов и смотрели, как прах моей мамы развеивается среди заснеженных деревьев. Далеко внизу блестел на солнце пруд Хоутон. День выдался холодный, но я не мёрз. Мне было тепло и спокойно: настолько правильно  я не чувствовал себя уже не один год.
Я сунул пустой горшочек под мышку:
– Спасибо, что приехала.
Аннабет изучала меня так же внимательно, как всё, на что падал взгляд её серых глаз: оценивала не только мою внешность, но и мой характер, склад ума, слабые места, способность к обновлению. И неудивительно, ведь она ещё в шесть лет составляла модели Парфенона из рунных камней.
– Я с радостью, – ответила она. – Твоя мама… Судя по тому, что я о ней помню, она была потрясающая.
– Хотя ей бы не понравилось, что ты сейчас со мной.
Аннабет посмотрела вдаль:
– Знаешь, тебя тоже кремировали. Ну, то есть то, другое тело, уж не знаю, что оно собой представляло. А урну с прахом поместили в семейный мавзолей. Я и не знала, что у нас есть семейный мавзолей!
Я представил себе фарфоровую урну с прахом на унылой каменной полке – и содрогнулся. Насколько же лучше упокоиться здесь, на свежем воздухе, под холодным зимним солнцем.
– Должно быть, тебе нелегко было ничем не выдать, что я жив, – сказал я.
Аннабет отбросила с лица выбившуюся прядь волос:
– По-моему, тяжелее всех церемония далась Рэндольфу. Он выглядел слишком уж опрокинутым, учитывая…
– …что ему никогда не было до меня дела?
– И ни до кого из нас. А вот папа… Магнус, мне и правда было непросто. Наши отношения с папой в прошлом складывались не очень-то гладко, но теперь я стараюсь быть с ним честной. Мне тяжело скрывать от него что-то.
– Прости. – Я развёл руками. – Не хотел втягивать тебя в свои неприятности. За последние несколько дней мне много раз казалось, что я не выпутаюсь. Произошло столько… опасного. Это связано с моей… гм… роднёй по отцовской линии.
– Магнус, возможно, я понимаю тебя лучше, чем тебе кажется.
Я уже и сам думал об этом. Аннабет действительно казалась мне ближе и сострадательнее, чем все, с кем мне доводилось говорить. Она понимала меня даже лучше, чем большинство обитателей Вальгаллы. Но с другой стороны, я не хотел, чтобы из-за меня над ней нависла опасность, и боялся разрушить хрупкие отношения, которые мы только-только начали выстраивать заново.
– У меня уже всё наладилось, – заверил я. – Живу теперь у друзей. Это хорошее место, хотя большинство людей меня бы не поняли. Дяде Рэндольфу точно нельзя о нём рассказывать. А лучше всего вообще никому не говори, даже папе.
– Хмм, – протянула она. – Подробностями ты, конечно, не поделишься?
Я вспомнил слова Фрейра: «Вам надо поговорить. Помимо всего прочего, тебе пригодится её помощь». Вспомнил, что Сэм рассказала мне о своей семье – как боги на протяжении жизни многих поколений одаривали её своим вниманием. Рэндольф намекал, что и с нашей семьёй такая же история.
– Я просто не хочу подвергать тебя опасности, – сказал я. – Я вроде как надеялся, что ты станешь последней ниточкой, связывающей меня с нормальной жизнью.
Аннабет уставилась на меня во все глаза, потом вдруг фыркнула и расхохоталась.
– Ух! – проговорила она сквозь смех. – Ты даже не представляешь, что сейчас ляпнул. – Она попыталась отдышаться. – И насколько моя жизнь далека от нормальной…
– Допустим, – сказал я. – Но сам факт, что мы встретились сегодня… Да со мной уже много лет не происходило ничего настолько правильного! Все эти безумные скандалы между нашими родителями, эти глупые ссоры, после которых мы много лет не разговаривали, наконец остались в прошлом. Я надеялся, что хотя бы наше поколение обойдётся без дрязг.
Аннабет мигом сделалась серьёзной:
– Ну, такая нормальность по мне. – Она протянула мне руку. – Да здравствуют кузены Чейз, и да будет между нами поменьше дрязг.
Мы пожали друг другу руки.
– А теперь выкладывай, – велела она. – Расскажи мне, что происходит. Обещаю: я никому не проболтаюсь. И возможно, даже сумею помочь. И ещё можешь поверить: что бы там ни случилось с тобой, моя жизнь намного удивительнее. По сравнению со мной ты почувствуешь себя образцовым жителем скучного пригорода.
Я вспомнил всё, через что мне пришлось пройти: как я умер и воскрес, как ловил Мирового Змея на рыбалке, как дрался с великанами, удирал от белки-монстра и связывал Волка на исчезающем острове…
– На что поспорим? – спросил я.
– Сам выбирай, братец!
– На ланч? – предложил я. – Я знаю отличную фалафельную.
– Ставка принимается, – кивнула Аннабет. – Рассказывай, во что ты ввязался.
– Ну уж нет, – ответил я. – Думаешь, твоя история невероятная? Тогда ты первая.

Эпилог

РЭНДОЛЬФ НЕ СПАЛ с самых похорон племянника.
Каждый день он ходил в мавзолей, надеясь, что ему будет ниспослано знамение, надеясь увидеть чудо. Он плакал неподдельными слезами, но не по юному Магнусу. Он оплакивал всё, что потерял и теперь, возможно, уже никогда не вернёт.
Он зашёл в особняк с чёрного хода. Руки его так тряслись, что он с трудом отпер замок. Оставив тёплое пальто и зимние сапоги в прихожей, он побрёл наверх, в миллионный раз прокручивая в голове то, что он сказал Магнусу тогда на мосту, и гадая, что ещё мог сказать, чтобы всё закончилось иначе.
В дверях кабинета он застыл как вкопанный. На его столе, болтая ногами, сидел человек в сутане священника.
– Что, опять ходил на могилку? – усмехнулся Локи. – А я думал, заупокойная служба дарует покой душе.
– Так это ты был священником? – вздохнул Рэндольф. – Ну конечно. Кто ж ещё.
– «Юная жизнь оборвалась до срока, но давайте же ценить то, что покойный успел дать нам, то, как он изменил наши жизни»… Я импровизировал, конечно. Но именно это у меня получается лучше всего.
Рэндольфу доводилось видеть бога лжи раз десять, когда Локи решал послать свою эманацию в Мидгард. Но всякий раз видеть его было потрясением: эти сверкающие глаза, огненные волосы, изуродованные губы, эти шрамы поперёк носа… Локи был сверхъестественно красив – и столь же сверхъестественно ужасен.
– Полагаю, ты пришёл, чтобы убить меня. – Рэндольф пытался сохранять спокойствие, но кровь бешено стучала у него в висках. – Почему ты тянул с этим так долго?
Локи благодушно развёл руками:
– Не хотел торопиться. Надо было сначала посмотреть, как будут развиваться события. Да, ты действительно не справился со своей задачей. Но ты ещё можешь мне пригодиться. Тем более что у меня по-прежнему есть то, что тебе нужно.
Бог спрыгнул со стола и протянул руку ладонью вверх. На ладони замерцали языки пламени, в них проступили силуэты женщины и двух девочек. Они корчились в огне, тянули к Рэндольфу руки, молили.
Рэндольф устоял на ногах только потому, что опирался на трость:
– Прошу тебя… Я пытался. Я не… я не предвидел появления гнома и эльфа. И этой чёртовой валькирии. Ты не сказал мне…
– Рэндольф, друг мой! – Локи сжал кулак, и пламя погасло. – Надеюсь, ты не пытаешься оправдываться?
– Нет, но…
– По части оправданий и отговорок мне нет равных. Тебе придётся очень постараться, чтобы произвести на меня впечатление. Скажи, ты по-прежнему хочешь вернуть свою семью?
– Ко… конечно.
– Вот и хорошо. Просто чудно. Потому что я с тобой ещё не закончил. Как и с твоим мальчишкой, Магнусом.
– Но меч у него. И он расстроил твой план.
– Он расстроил лишь одно звено моего плана. Да, это было поучительно. – Локи шагнул вперёд и почти с нежностью потрепал Рэндольфа по щеке. – Должен сказать, твой племянник вызывает уважение. Никакого семейного сходства между вами.
Рэндольф почуял запах яда прежде, чем ощутил его действие. Едкий пар проник ему в ноздри. Половина лица взорвалась раскалённой болью. Он упал на колени, горло перехватило от болевого шока. Он пытался отползти, но ладонь Локи словно приклеилась к его щеке.
– Ну-ну, – успокаивающим тоном проронил Локи. – Я всего лишь дал тебе на миг ощутить, как живётся мне. Этот змеиный яд капает мне на лицо каждый день. Возможно, теперь ты понимаешь, почему я иногда бываю грубоват.
Рэндольф кричал, пока не сорвал голос.
– Я не стану убивать тебя, старый друг, – сказал Локи. – Но если меня подводят – за это положено наказание. Его не избежать!
Он убрал руку. Рэндольф скорчился на полу, всхлипывая. В воздухе стоял запах горелого мяса.
– Зачем?! – прохрипел Рэндольф. – Зачем?!
Локи вскинул брови, изображая удивление.
– Зачем – что? Мучить тебя? Продолжать тебя использовать? Бросать вызов богам? Потому что такова моя природа, Рэндольф! А теперь хватит ныть. Уверен, ты придумаешь, как объяснить страшный ожог в форме руки у тебя на щеке. Думаю, он даже придаст тебе… солидности. Викинги бы оценили. – Локи подошёл к витринам Рэндольфа и пробежал пальцами по коллекции украшений и талисманов. – Есть много вещей, способных послужить спусковым крючком для гибели миров, мой друг. Меч Лета – не единственное оружие, которое тут замешано. – Он вытащил из витрины ожерелье, пропустил цепочку между пальцами и залюбовался маленьким серебряным молотом-кулоном. Глаза его сверкнули. – О да, Рэндольф, – усмехнулся Локи. – Мы с тобой ещё вдоволь повеселимся.

Глоссарий

Альвы —  светлые эльфы.
Андскоти —  «чертовка», новые волшебные путы для Фенрира Волка.
Асы  – боги войны, похожи на людей.
Бальдр  – бог света, один из сыновей Одина и Фригг, близнец Хёда. Фригг заставила всё земное поклясться, что оно никогда не причинит зла её сыну, но забыла об омеле. Локи обманом вынудил Хёда убить Бальдра стрелой (дротиком) из омелы.
Биврёст  – Радужный мост, соединяющий Асгард и Мидгард.
Вали  – сын Локи, которого боги превратили в волка, чтобы он растерзал своего брата Нарви.
Вальгалла  – рай для воинов на службе у Одина.
Валькирии  – служанки Одина, которые выбирают павших героев для Вальгаллы.
Ваны  – боги природы, похожи на эльфов.
Вёльва  – прорицательница.
Гиннунгагап  – первичный хаос, мировая бездна, туман, скрывающий облик всего сущего.
Гламур  – магия иллюзий.
Глейпнир  – тонкая золотистая цепь, путы, созданные гномами, чтобы связать Волка Фенрира.
Дерево Лерад  – дерево в центре Трапезной Павших Героев, в нём или на нём живут бессмертные животные, у каждого из которых своя роль.
Драугр  – древнескандинавский оживший мертвец – зомби.
Ёрмунганд  – Мировой Змей, родившийся от связи Локи и великанши, его тело такое длинное, что опоясывает всю землю.
Ётун  – древнескандинавское слово, обозначающее великана.
Иггдрасиль  – Мировое Древо.
Идунн  – богиня, которая обеспечивает прочих богов и богинь яблоками бессмертия.
Имир  – предок всех богов и ётунов. Один с братьями убили его и создали из его плоти Мидгард. Это положило начало вражде между богами и великанами.
Лингви  – остров Вереска, где пребывает связанный Фенрир Волк. Оттого что ветви Иггдрасиля покачиваются над бездной, местоположение острова год от года меняется. Остров появляется над водой лишь в первое полнолуние года.
Локи  – бог обмана, волшебства и хитрости, сын великана и великанши, знаток магии и иллюзий. Богам Асгарда и человечеству он то вредит, то героически помогает. Локи был повинен в смерти Бальдра, и поэтому Один велел приковать его к трём огромным валунам, а над его головой подвесить свернувшуюся ядовитую змею. Когда едкий яд змеи капает Локи на лицо, он корчится, и это вызывает землетрясения.
Магни и Моди —  любимые сыновья Тора, которым суждено выжить в Рагнарёк.
Мимир  – бог, один из асов; его вместе с Хёниром обменяли на богов ванов Фрейра и Ньёрда, положив конец войне между асами и ванами. Когда ванам не понравились его советы, они отрубили ему голову и послали её Одину. Один поместил голову Мимира в воды волшебного источника, и она ожила, а Мимир впитал в себя все знания Мирового Древа.
Мьёлльнир  – молот Тора.
Муспелль  – огонь.
Нагльфар  – буквально: корабль из ногтей.
Нарви  – один из сыновей Локи. Когда Локи убил Бальдра, боги превратили брата Нарви, Вали, в волка, и Вали растерзал Нарви.
Нидхёгг  – дракон, который живёт у подножия Мирового Древа и грызёт его корни.
Норны  – три сестры, которые управляют судьбами богов и людей.
Норумбега  – легендарное поселение викингов, расположенное в самой дальней точке их путешествий.
Ньёрд  – ван, бог моря, отец Фрейра и Фрейи.
Один  – Всеотец и правитель богов, бог войны и смерти, но также и поэзии и мудрости. Пожертвовав глазом, чтобы испить из источника Мудрости, обрёл величайшее знание. Со своего высокого престола в Асгарде он может видеть всё, что происходит в Девяти Мирах. У него есть дворец, но он подолгу живёт в Вальгалле, под одной крышей с героями, сложившими головы в битвах.
Рагнарёк  – день Гибели Богов, когда самые храбрые эйнхерии выступят вместе с Одином против Локи и великанов в последней битве.
Ран  – богиня моря, жена Эгира.
Рататоск  – неуязвимая белка, которая постоянно бегает вверх и вниз по Мировому Древу между орлом, живущим на вершине Древа, и драконом Нидхёггом, живущим в корнях, передавая их оскорбления друг другу.
Сейд альвов  – эльфийская магия.
Свартальвы  – тёмные эльфы, разновидность гномов.
Сессрумнир  – буквально «вмещающий много сидений», просторный чертог Фрейи в Фолькванге.
Скирнир  – бог; слуга и посланец Фрейра.
Слейпнир  – восьминогий конь Одина, является только по его зову; один из детей Локи.
Сумарбрандер  – Меч Лета.
Сурт  – великан, чьё имя в переводе означает «Чёрный», владыка Муспелльхейма.
Сэхримнир  – волшебный зверь Вальгаллы. Каждый день его убивают и готовят на обед, каждое утро он возрождается – и вкус у него такой, какой желает тот, кто его ест.
Таны  – владыки Вальгаллы.
Тор  – бог грома, сын Одина. Грозы на земле происходят оттого, что Тор ездит в своей колеснице по небу, а молния – оттого, что он мечет свой молот Мьёлльнир.
Тюр  – бог храбрости, закона и испытания боем; когда боги связывали Фенрира, он откусил Тюру руку.
Улль  – бог снегоступов и стрельбы из лука.
Утгарда-Локи  – самый могущественный чародей в Ётунхейме, повелитель горных великанов.
Фенрир Волк  – неуязвимый волк, рождённый от союза Локи и великанши; его сила страшит даже богов, поэтому они привязали его к камню на острове. В день, когда наступит Рагнарёк, ему суждено вырваться на свободу.
Фолькванг  – чертог богини Фрейи, где живут погибшие герои. Ванская жизнь после смерти.
Фрейр  – бог весны и лета, солнца, дождя и сбора урожая, изобилия, плодородия, роста и жизнеспособности. Фрей – близнец Фрейи и, как и его сестра, ассоциируется с великой красотой. Он правит Альфхеймом.
Фрейя  – богиня любви, сестра-близнец Фрера, правит Фольквангом.
Фригг  – богиня брака и материнства; жена Одина и владычица Асгарда, мать Бальдра и Хёда.
Хёд  – слепой брат Бальдра.
Хейдрун  – коза на дереве Лерад, из молока которой в Вальгалле варят волшебный хмельной мёд.
Хеймдалль  – бог бдительности и страж Радужного моста, врат в Асгард.
Хель  – богиня бесславных мёртвых, рождена от союза Локи с великаншей.
Хельхейм  – подземный мир, где царствует Хель и живут те, кто умер от болезни, старости или покрыл себя позором.
Хёнир  – бог-ас, которого вместе с Мимиром обменяли на богов-ванов Фрея и Ньёрда в конце войны между ванами и асами.
Хлидскьяльв  – высокий престол Одина.
Червонное золото  – валюта Асгарда и Вальгаллы.
Эгир  – повелитель волн.
Эйктюрнир  – олень, живущий на дереве Лерад; из его рогов непрестанно изливается вода, которая питает все реки земли.
Эйнхерии  – великие герои, которые героически погибли на земле и стали воинами вечной армии Одина; они тренируются в Вальгалле, готовясь к Рагнарёку, когда самые храбрые из них выступят с Одином против Локи и великанов в последнем бою перед концом света.

Девять миров

Асгард  – место, где живут асы.
Ванахейм  – место, где живут ваны.
Альвхейм  – место, где живут светлые эльфы.
Мидгард  – место, где живут люди.
Ётунхейм  – место, где живут великаны.
Нидавеллир  – место, где живут гномы.
Нифльхейм  – мир льда, тумана и мглы.
Муспелльхейм  – место, где живут огненные великаны и демоны.
Хельхейм  – место, где живут Хель и бесчестные мертвые.

Руны
(в порядке их появления в книге)

ДАГАЗ – день, новые начинания, изменения

ТУРИСАЗ – руна Тора

ФЕХУ – руна Фрейра

РАЙДО – колесо, путешествие

ПЕРТ – пустая чаша

ЭВАЗ – лошадь, перемещение, транспортировка

АЛЬГИЗ – защита

ТЕЙВАЗ – руна Тюра